Противу други своя

* * *

Я думал, что участие в элекционном сейме в Литве подготовит меня к тому, что будет на Земском соборе, однако в первый же день понял, насколько сильно ошибался. Правда началось всё, как говорится, чинно-благородно. Сперва три дня поста для всех участников, кроме спешивших к нам представителей из Чебоксар и Царёвосанчурска, после общий молебен в Успенском соборе Кремля, где собственно и должен был проходить собор. Молебен провёл архимандрит Варлаам, который после смерти Гермогена (а именно патриарх был настоятелем Успенского собора со времён Иова, как подсказала мне память князя Скопина) принял на себя обязанности настоятеля, да и никого выше его в церковной иерархии в Москве сейчас не было. Присутствовал там и отец Авраамий, но никуда не лез, просто демонстрировал поддержку собора Троице-Сергиевым монастырём, что было важно видеть всем его участникам.

После молебна все расселись по заранее приготовленным и оговорённым местам и слово взял князь Пожарский, которого на Совете всея земли приговорили вести собор.

— Начинаем мы нынче дело великое, — произнёс он, поднимаясь со своего места, — и тяжкое, ибо вся земля русская лежит на плечах у нас. Потому первым приговором собора предлагаю позабыть всем обо всех грехах великих и малых прегрешениях, какие бы они ни были прежде пред царём ли или пред самой землёй русской. Велика и добра земля наша, и яко Господь милостив, тако и она милостиво прощает всем нам, сынам её, все обиды ей нанесённые, дабы раны от обид тех поскорее закрылись и не кровоточили более.

С этим все согласились и приняли приговор без споров, так что Пожарский даже сесть не успел.

В руководители собора князя выбрали не без умысла. Сам он в цари не рвался, однако как тот, кто ведёт заседания собора, не мог сам никого выкликать. Если бы выкликнули его самого, то перед Пожарским встал бы выбор — покинуть место руководителя, ведь вести собор один из кандидатов не мог, либо публично отказаться от претензий и сохранить за собой немалый почёт, доставшийся ему вместе с должностью. В решении князя никто не сомневался, а потому никто не поднял голоса за то, чтобы ему царём быть.

— Прежде чем иные приговоры принимать, — продолжил Пожарский, — князь Михаил Васильич Скопин-Шуйский желает предъявить собору короля свейского, которому тоже есть что сказать нам.

— Пущай сперва царя себе выберем, — тут же как будто его за верёвочки дёрнули вскинулся с места Андрей Куракин. — Царь и будет с королём свейским переговоры вести.

— А покуда мы царя выбираем, — сказал ему я, — свеи Великий Новгород к рукам совсем приберут. Они там уже крепко сидят, а к будущей весне нам с ними по всей новгородской земле воевать придётся.

— И повоюем! — поддержал Куракина Фёдор Иваныч Шереметев, бывший думный боярин, он конечно же вошёл сперва в Совет всея земли, а после и на Земском соборе объявился, как и все остальные из Семибоярщины. — Грозный Новгород воевал, и новый царь повоюет его! Много войска у нас нынче, не совладать с нами ни свеям ни новгородцам.

— Кровью великой та война обернётся для нас, — решительно возражал я, — кровью православной, Фёдор Иваныч. Войска у нас может и много, да только всё нужно оно, слишком нужно, чтоб новый поход по весне затевать.

— Довольно, — остановил нас Пожарский, пускай и ниже он был местом чем мы, однако раз уж выбрали его руководить, так приходилось всем слушаться. — Каков будет приговор, собор? Давать слово королю свейскому или нет?

Спорить и дальше по этому вопросу никто не захотел, на самом деле те же Куракин с Шереметевым возражали лишь потому, что это была моя инициатива. Им самим Великий Новгород под шведами был как кость в горле, и если бы король не гостил у меня в имении, они бы даже слова против не сказали.

В новом, пошитом на заказ костюме, подновлённой, потому что никто в Москве не умел шить шляпы, шляпе с пышным плюмажем, в сопровождении столь же шикарно разодетого Делагарди, Густав Адольф смотрелся просто потрясающе. Они не стал кланяться никому в соборе, так как был выше остальных, но и никто не встал, когда он вошёл в собор, потому что король был почётным пленником и уважение ему полагалось лишь в определённых пределах. Мы здесь представляли всю землю русскую, а уж она ни вставать ни на колени становиться перед иноземным королём точно не станет. Рядом с ним стоял дьяк Иноземного приказа, который переводил каждое сказанное королём и генералом Делагарди слово.

— Я, Густав Второй Адольф Ваза, — начал он, — милостью Господа король Швеции, конунг свеев, гётов и вендов, от своего имени и от имени моего младшего брала принца Карла Филипа Ваза, отрекаюсь ото всех претензий на Гросснойштадт и все города, что входят в состав провинции, столицей которой он является, переданные мне царём Василием согласно букве и духу Выборгского трактата, заключённого между нами, как между двумя христианскими монархами. Также от имени младшего брата, принца Карла Филипа Ваза, отрекаюсь от всех претензий на престол Русского царства и разрываю присягу, принесённую Московским риксродом моему младшему брату Карлу Филипу Ваза. Также от имени младшего брата Карла Филипа Ваза отрекаюсь от всех взятых им на себя взамен оной присяги обязательств. От своего имени даю слово и в том присягаю на Святом Писании, — Делагарди подал ему лютеранскую Библию, присягать на православной Густав Адольф бы никогда не стал, — что по возвращении в Гросснойштадт войска, нанятые мной, в самые короткие сроки, какие позволит погода и состояние дорог, покинут город. В том клянусь на Святом Писании и да будет слово моё нерушимо ныне, присно и во веки веков.

Именно на этом мы сошлись с Густавом Адольфом после долгих переговоров. Уступать нам он не собирался, несмотря на то, что лишился известной части войска. После роспуска нашего дворянского ополчения и отправки пищальников по городам, даже сильно уменьшившийся корпус его стал приличной силой в Москве. На решение пойти на уступки повлияли вести с родины, как сообщили псковские и новгородские представители, прибывшие на собор, несмотря на то, что земли первых были воровскими, а вторых — шведскими. И новости из дома совсем не порадовали Густава Адольфа. Как доносили, сейчас в Швеции началась своя почти что смута, потому что по стране кто-то упорно распространял слухи о гибели Густава Адольфа, и теперь на шведскую корону претендовал не только его младший брат Карл Филип, несостоявшийся русский царь, но и датский король Кристиан, который хотел объединить под своей рукой всю Скандинавию, возродив Кальмарскую унию. Об этой унии мне сам Густав Адольф и рассказал, я о ней не знали ровным счётом ничего.

Поэтому-то король шведский торопился домой, поэтому отказался от всех претензий на московский престол и даже на Великий Новгород и земли, обещанные ему моим царственным дядюшкой. Густав Адольф отлично понимал, сейчас ему нужно как можно скорее вернуться домой, желательно во главе какой-никакой, а армии, чтобы навести порядок у себя и по возможности надавать по рукам датскому соседу. И если с первым Густав Адольф уж точно справится, но вот как пойдёт война с Данией, даже сам он боялся предполагать. Там-то перспективы рисовались совсем не радужные.

Слова короля ещё надо будет скрепить соответствующими документами на нескольких языках, которые составят дьяки Иноземного приказа. Одну часть увезёт с собой Густав Адольф, вторая же останется в архиве того самого приказа. Но в это время куда важнее было, что слова эти сказаны и сказаны перед всем миром, поэтому Густав Адольф клялся на Библии, пускай и лютеранской, не русскому царю, которого ещё не было, а напрямую Русскому царству его земле и народу, и сила такой присяги куда выше. Потому что царя, если он тебе не нравится, можно и не пойти воевать, а вот если будет нарушена такая присяга, это уже совсем другое дело. Понимал это и Густав Адольф, вот только события на родине не оставили ему выбора.

Как только улеглись страсти после речи Густава Адольфа, покинувшего собор, чтобы как можно скорее убраться из Москвы вместе с остатками корпуса Делагарди, а страсти после его слов поднялись нешуточные. Бояре и дворяне вскакивали с мест, кричали, иные так посохами размахивали, что казалось вот-вот кому-то по лбу или в глаз прилетит, а немолодой уже князь Мстиславский от ора покраснел так, что его едва ещё не родившийся кондратий[1] не хватил, князь Пожарский, наведя порядок, во многом благодаря могучему голосу и привычке командовать прямо в гуще схватки среди криков людей и коней, звона стали и пищальных залпов, провозгласил, что слово хочет взять князь Иван Фёдорович Хованский.

— Чего псковскому псу надобно⁈ — тут же вскинулся Куракин. — За царька своего пришёл голос поднимать, поди!

— А чего мне за него голос поднимать, Фёдор Иваныч, — выступил вперёд, становясь на место Густава Адольфа, псковский воевода, — пущай сам вор за себя голос и поднимает.

Пара крепких дворян из псковских, конечно же, подтолкнула поближе хорошо одетого, знакомого мне и тем, кто был со мной под Торжком, человека. Казацкий лоск с него слетел, костюм был изрядно помят, а кое-где и порван, на руках следы от верёвок, видимо, вор пытался сбежать и не раз, поэтому с ним стали обходиться уже без жалости. Правда, не били, по крайней мере, по лицу, это было бы видно сразу.

— Все ли признают в этом человеке вора, — поднялся со своего места Пожарский, — что выдавал себя за царевича Дмитрий Иоанновича, умершего в Угличе, называя себя беззаконно царём?

— Признаю, — первым выдал Роща Долгоруков, желая откреститься от службы самозванцу, — ибо был им обманут и только злокознием воровского атамана Заруцкого принужден был служить ему. Его вместе с князем Хованским, Фёдором Иванычем, пытался выдать ополчению из-за чего пострадал пулею в плечо.

— Признаю, — поддержал его князь Хованский Большой, бывший с нами на встрече после сражения под Торжком, — сей человек после битвы под Торжком выдавал себя за царя Дмитрия Иоанновича, требовал, чтобы мы крест ему целовали как законному государю.

— Признаю, — высказался Иван Шереметев, командовавший тогда нашим эскортом из конных копейщиков, — был сей человек на той встрече и беззаконно себя царём звал.

— Простите меня, люди православные, — повалился тут на колени сам Псковский вор, — попутал меня нечистый, — он несколько раз перекрестил, поняв, где помянул врага рода людского, — в монастырь… На Соловки… Только не казните смертию… Не царь я никакой, не царевич Димитрий Иоаннович, монах я беглый, Исидор, ножовщиком в Великом Новгороде был, а после…

— Довольно, — махнул рукой Пожарский, — я его тоже признаю, и довольно уже на сегодня самовидцев для этого вора. В поруб его, а там уж собор решит судьбу воровскую его.

Продолжавшего кричать, плакать и молиться беглого монаха Исидора утащили всё те же псковские дворяне. Поруб для него быстро отыщется, уж с этим в Кремле проблем нет. Князь Хованский же сел рядом со старшим родичем, где ему было самое место.

— Теперь же, — снова взял слово князь Пожарский, — надобно выслушать послов короля польского.

Если краткая исповедь и печальный, но закономерный финал Псковского вора ни у кого не вызвали особых эмоций, то эти слова буквально взорвали большой придел Успенского собора.

— Гнать их в шею! — орал всё тот же Мстиславский.

— Плетьми их гнать! — не отставал от него Трубецкой, только не глава Стрелецкого приказа, а старший родич его боярин Андрей Васильевич.

— Нечего слушать их собацкое гавканье! — надрывался мой старый знакомец князь Воротынский, до сих пор отводивший глаза, видя меня.

— Нельзя гнать послов короля польского! — перекрыл их всех командным голосом князь Пожарский. — Раз приехали к нам, надобно выслушать, а уж после, коли всем миром решим, так и погнать!

Такое решение устроило всех, и представители городов и земств, расселись по местам, поправляя одежду и как бы ненароком вытирая заплёванные от крика бороды.

Я давно уже не видал ясновельможных панов, однако наверное даже среди виднейших магнатов и шляхты эти двое смотрелись бы достаточно представительно. С первым я был неплохо знаком, пускай и заочно, лично нам встретиться на поле боя так и не довелось. Богато разодетого шляхтича с усами и густой бородой представили как Александра Госевского. Он в своё время отказался признать мою власть как великого князя литовского и сражался на стороне Сигизмунда, теперь же занимал должность референдария при короле, земель же всех лишился после того, как на Варшавском сейме была разорвана уния и все владения не пожелавших присягнуть мне, как великому князю литовскому, отошли казне княжества. Вторым же был некий Константин Плихта, каштелян сохачевский, человек явно богатый и оттого весьма и весьма спесивый.

— Maiestas Sua Sigismundus Tertius Dei gratia rex Poloniae, magnus dux Russiae, Masouiae, Samogitiae, Liuoniaeque etc. necnon Suecorum, Gothorum, Vandalorumque haereditarius rex,[2] — как по бумажке без запинки отчеканил Плихта, — заявляет права своего сына и наследника, принца Владислава на престол московский, — продолжал он всё также на латыни, но я привычно уже ловил слова дьяка, переводившего слово в слово, успевая за каждым, так что напрягаться не стоило, — и претендует на объединение, сиречь конфедерацию через унию с Речью Посполитой, дабы быть всему русскому народу под единой рукой христианского монарха.

Лихо загнул Сигизмунд, как будто и не было поражения под Смоленском и после в Коломенском, да и нет у него проблем с отделившейся Литвой, с Пруссией, что встаёт на ноги, как королевство, и есть у него деньги и войско, чтобы завтра же пойти великим походом прямо на Москву, устанавливать свою власть.

— Могли бы мы, — поднялся со своего места Пожарский, чтобы ответить полякам на правах главы собора, — ответить вам и королю вашему столь непотребно, сколь непотребны слова его. Однако же мы, люди русские, во храме Божьем непотребств не изрекаем, а посему отвечу вам так, паны польские, и думаю весь собор поддержит меня. Любите вы, паны ляхи, говорить словесами древних людей, особливо ромеев с латинянами да греков, вот словами греков и отвечу я вам и королю вашему Жигимонту. Придите и возьмите, коли так лаком для вас престол московский и шапка Мономахова.

Снова поднялся крик, несмотря на слова Пожарского, поляков и их короля осыпали оскорблениями, едва ли не площадной бранью, и опускались до неё вполне вроде приличный люди вроде Мстиславского, Шереметева или того же Воротынского. Показно не обратив на их слова внимания, оба поляка, не поклонившись, демонстративно недели на головы шапки и вышли из храма.

— В цепи их! — вопил Шереметев. — Схватить и в поруб! Во храме Божьем шапки нацепили, пёсьи дети!

— А не ты ли, Фёдор Иваныч, — осадил его как самого рьяного архимандрит Варлаам, — словами своими Господа не сильней оскорбил нежели ляхи те? Они лишь нам с вами, собор, показали, чего сто́им мы, коли во храме Господнем такими словами аки псы лаемся. Верно князь Дмитрий не стал на них хулу возводить, да вы не удержались, собор, за то тяжкая епитимья вам положена! Нонешний день до вечера в посте провести, а ночь в молитве и размышлении о низости своей пред Господом.

Эти слова завершили первый день Земского собора. После такой гневной отповеди и епитимьи, на самом деле, не слишком-то и тяжкой, продолжать заседание было как-то неловко. Князь Пожарский, выглядевший отчего-то тоже слегка пристыженным, хотя ему-то как нечего было стыдиться, он вёл себя лучше большинства, объявил о завершении собора.

Собраться на новое мы должны были завтра в полдень, поэтому у меня образовалось достаточно много времени, чтобы встретиться кое с кем и серьёзно переговорить. Сперва я решил, что нужно возобновить-таки знакомство с Воротынским. Слишком уж князь замазался во всей этой смутной истории, да и раз глаза отводит, значит, надавить на него будет не так и сложно.

[1]Выражение кондратий хватил возникло от имени Кондратия Булавина (ок. 1660 — 1708 гг.), предводителя известного Булавинского восстания 1707 — 1709 годов. В самом начале восстания, Булавин вместе с группой лихих казаков напал на большой отряд полковника Юрия Долгорукова, солдаты которого, как и сам полковник, славились особой жестокостью. Царские войска были на голову разбиты, а сам полковник казнен путем обезглавливания. Нападение Булавина было столь отчаянным и разгромным для правительственных сил, что, дескать, это событие и послужило причиной возникновения фразеологизма «Кондратий хватил», который означал — «пришел конец»

[2] Его величествоСигизмунд Третий, Божьей милостью король Польский, Великий князь Русский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский и прочий, а также наследный король Шведов, Готов и Венедов (лат.) — полный титул польского короля после событий книг «Скопа Московская» и на «На литовской земле»