Противу други своя

* * *

Я долго колебался, прежде чем достать из рукава и выложить последний оставшийся у меня козырь. Слишком уж весомым тот был. И применять его следовало очень осторожно, именно в тот момент, когда в этом есть необходимость, никак не раньше. Но и опоздать с ним нельзя, потому что воюет против меня отнюдь не глупец, уж Густав Адольф не простит мне ни ошибки ни тем более промедления, которое и в самом деле может быть смерти подобно.

Бой завис в самой неприятной фазе, когда ни одна из сторон не может добиться успеха. Я уже отчаялся перевести его за передовые позиции, и теперь он шёл там, в облаках порохового дыма, среди стонов умирающих и скрежета стали о сталь. Бой будет идти у редутов, которые шведам так и не удалось взять, несмотря на все предпринятые штурмы. Но у меня, как и у врага осталась почти не участвовавшая в сражении кавалерия. Конечно же, наилучшим решением для Густава Адольфа будет нанести удар на том участке, где наши силы дрогнут, а что это случится рано или поздно сомнений не было ни у кого. Слишком уж силён натиск врага, пускай наши полки нового строя не уступают шведским и наёмным выучкой и стойкостью, однако опыта у вражеских офицеров больше, да и не выигрывают сражения от обороны. Как только кто-то даст слабину, Густав Адольф тут же ударит туда всей силой. Мощным кулаком в одном месте, тактика простая, как тот самый удар кулаком, но работает — и работает очень хорошо. Ну а дальше завертится круговерть боя без чёткой линии, и тут уже настоящий суд Божий, кому повезёт выиграть, а чьи солдаты побегут, определять станет не полководец, но как будто бы сам Господь Бог. Даст кому-то больше стойкости, а у кого-то отнимет сердце, и он побежит, увлекая за собой других, и всё — сражение проиграно. Доводить до этого я не собирался, поэтому и решил, несмотря на все сомнения выложить на стол последний свой козырь. Очень надеюсь, что он окажется тузом, хотя в этом веке вроде старшей картой был король, но это уже не так и важно.

Я отправил завоеводчика к Валуеву и Репнину, и те приехали как можно скорее. Оба уже стосковались по хорошей драке и горели желанием идти в бой. Алябьев тоже был тут, но его я не отпускал далеко, зная, что его конные самопальщики скоро понадобятся.

— Ляпунов с татарами своё дело сделали, — сообщил я воеводам новость, которую узнал не так давно. Собственно, успех рейда и отсутствие бурной реакции на него со стороны короля, на которую я, признаться, рассчитывал, повлияли на моё решение пустить в ход свой последний довод в этой битве. — Теперь дело за вами. Враг возвёл на флангах укрепления, вроде наших, и коннице не прорваться через них.

Уж Книпхаузен или бог весть кто постарался обезопасить фланги королевского войска, прикрыв целой сетью реданов, как у нас соединённых между собой валами. Взять их без артиллерии не вышло бы, на этом и строился расчёт немецкого генерала, воевавшего по мето́де принца Оранского. Мне же приходилось придумывать, как преодолеть вражескую оборону на флангах, и тут снова помог опыт военной кафедры в вузе, где рассказывали о разных видах артиллерии.

— Значит, — кивнул Валуев, — моим людям на конь садиться.

Вопросительных интонаций в его голосе не было.

— Садиться, — подтвердил я. — Твои конные самопальщики, Андрей, — мне до сих пор странно было звать людей куда старше меня годами только по имени, однако приходилось, потому что тот же Алябьев всего лишь воевода не самого большого города, пускай и с богатой историей, да ещё к тому же и бывший дьяк, — едут с Валуевым. А ты, Александр Андреич, бери рейтарский полк к своим нижегородцам на подмогу, прикрывать будешь Валуева с Алябьевым.

Конечно, быть съезжим, то есть оказывающим помощь воеводой при двух всего-навсегда дворянах, князю Репнину было вроде как невместно. И плевать всем на приговор Совета всея земли быть в ополчении без мест, никуда эти самые места не делись и всё делалось и даже порой говорилось с оглядкой на них. Вот только моего авторитета и того факта, что командовать придётся не только своими людьми, но и целым рейтарским полком вполне хватило нижегородскому воеводе, чтобы смирить гордыню и кивнуть.

— Больше у меня не осталось никаких уловок против свейского короля, — вздохнул я, когда все трое отъехали к своим людям, чтобы объединив силы ударить всем вместе. — Если эта не сработает, останется лишь на Господа уповать.

— И в том, чтобы уловка твоя, княже, сработала, — наставительно произнёс находившийся при нас келарь Авраамий, — тоже на Господа уповай, ибо лишь один Он может победу дать даже праведному воинству.

— Почему же тогда, — глянул на него я, — Господь может не дать победу воинству праведному?

— Потому, — тем же тоном ответил Авраамий, — что испытывает его, ибо и праведный в грех гордыни впасть может, возгордившись праведностью своей и творя дела угодные Господу не оттого, что они угодны, а оттого, что хочет праведность свою всему миру показать.

Продолжать теологический спор с келарем Троице-Сергиева монастыря я не рискнул, потому что терпеть поражения не хотел, а в неудаче своей в случае диспута был уверен полностью. Не тот человек келарь Авраамий, чтобы с ним спорить на духовные темы.