Противу други своя

* * *

Генерал Мансфельд всегда едва ли не с недоверием относится к Горну. Выскочка, вчерашний полковник, получивший чин, как считал Мансфельд, не за победы, которых у него не было, а по протекции своего командира де ла Гарди. Тот, конечно, в фаворе у короля, ведь Москву взял и заставил бояр присягнуть малолетнему принцу Карлу Филиппу. Да только велика ли та заслуга, Мансфельд считал, что справился бы лучше. Но прежний король считал сына Понтуса де ла Гарди более перспективным, потому и отправил сперва на помощь московитскому царю, наобещавшему золотые горы, которых, само собой, давать не собирался, а после приказал забирать обещанное силой. Вот только де ла Гарди откусил кусок больше, нежели могла прожевать вся Швеция, и Мансфельд был уверен, что и Густав Адольф это понимает. Но пока де ла Гарди сидит в Кремле со всеми этими московитскими герцогами, делающими вид, что чем-то правят, хотя власть их не выходит за пределы крепостных стен, отступиться его величество уже не может. И честь королевскую уронит, да и каша тут так круто заваривается, что можно потерять даже то, что уже имеешь. А в верности местных союзников, которых и московитами даже не назовёшь, его величество убедился на примере Пскова, закрывшего перед ним ворота после поражения под Гдовом.

Да, под Гдовом по мнению Мансфельда они потерпели поражение. Конечно, армия не была разгромлена, и потери относительно невелики, если не считать перебежавших к очередному самозванцу псковских дворян во главе с герцогом Хованским. И всё же ни одной цели кампании конца зимы, поставленной королём, добиться не удалось, а значит это поражение. Такое, после которого пришлось по оттаивающим дорогам, в начинающейся распутице тащиться в Новгород, теряя людей и коней. Даже в чужой стране шведы, порой, предпочитали бежать из войска, рискуя петлёй, нежели идти дальше. На колонны то и дело налетали дикие орды казаков Заруцкого да и недавние союзники из псковских дворян спешили выслужиться перед новыми хозяевами и атаковали пехоту и обозы. Хаккапелиты и новгородские союзники, оказавшиеся слову своему верны, бились как львы, но хватало их далеко не всюду, потому потери армия в походе понесла даже большие нежели в битве под Гдовом.

Каким же бесславным и горьким было возвращение королевской армии в Новгород. Совсем не так входила она туда не так давно. Теперь же уставших солдат провожали насмешки и свист вездесущих мальчишек. Только что песенки срамные про шведов не распевали. Всё же за порядком в Новгородской республике следили строго, и даже потерпевших поражение союзников, которых здесь никто не любил, оскорблять не позволяли.

И вот теперь пришла пора расквитаться за всё!

Мансфельд взял лишь авангард свежего войска, прибывший из Выборга, рейтар и хаккапелитов. Пушки достаточного калибра у него теперь были, по приказу короля несколько штук тяжёлых орудий, вполне способных справиться с любой деревянной крепостью и одолеть невеликие стены Торжка да и с тверскими сладить тоже, были доставлены в Новгород из Москвы со знаменитого пушечного двора. И как только эти дикие московиты сумели собрать у себя такой орудийный парк, каким в Европе, наверное, только Империя похвастаться может да ещё турки в Азии, понимать это Мансфельд решительно отказывался. Но как бы то ни было, теперь проблема пушек решена, а хорошей пехоты у него и без того в достатке. Уводить полки обратно в Выборг король не стал, оставив их в Новгороде, на обеспечении союзников, сняв хотя бы эту тяготу со своей шеи. Поэтому теперь у Мансфельда была возможность сразу же двинуть войска к Москве.

— Нельзя выступать без королевского приказа, — настаивал Горн, слишком осторожный для решительных действий, за что Мансфельд едва ли не презирал его. — Его величество дал чёткие указания нам обоим на время своего отсутствия.

И там не было ничего насчёт начала войны, но Мансфельда это ничуть не беспокоило.

— Мы упускаем время, Горн, — решительно заявил он. — Весна в самом разгаре, а значит из Унтернойштадта вышло ополчение герцога Скопина-Шуйского, а из Пскова, что мы знаем точно, выступили наши прежние враги под знаменем нового самозванца. Мы не должны отстать от них. Тем более если им удастся отрезать нас от Москвы, де ла Гарди почти обречён. Ему просто сил не хватит, чтобы обороняться.

Тут с Мансфельдом было не поспорить, однако Горн стоял на своём и даже остался в Нойштадте вместе со своими войсками. Крохами в сравнении с армией Мансфельда и его союзниками, возглавляемыми самим генералом Одоевским, который одновременно и правил городом от имени принца Карла Филиппа. И всё же даже такая малость может решить исход битвы, тем более что солдаты у Горна были, как ни крути, а закалённые войной с поляками и знающие местную специфику. Такие пригодились бы Мансфельду, однако переупрямить Горна не удалось, и тот остался в Нойштадте ждать короля с основными силами.

— С этими московитами сам чёрт ногу сломит, — доложили ему, когда армия была на подходе к Торжку и начались первые стычки. — Не понять, где свой, где враг. Они чтобы опознать друг друга орут боевые кличи, но понять их невозможно.

— Пускай теперь все разъезды будут выходить совместно, — решил Мансфельд, — наши рейтары вместе с московитскими дворянами, тогда будет понятно, где враг.

Решение непопулярное, быть может, но нужное. Сталкиваться с союзниками даже в мелких схватках не хотелось. Да и нойштадтские дворяне эту местность знали куда лучше наёмных рейтар и хаккапелитов, и они куда чаще стали выходить к деревням, где можно было взять припасы. Грабить особо не грабили, понимая, что озлобленные крестьяне одинаково опасны для всех, да и насилие над женщинами пресекать старались, чтобы не разлагать дисциплину.

Вот так шведская армия вышла к городу Торжку, основательно укреплённому московитами. Правда, не очень понятно, какими именно, ополчением герцога Скопина-Шуйского или же войском самозванца.