Противу други своя

Глава тридцать седьмая Земля же Михаила взвела на царский трон

После, когда начали следствие по этому делу и принялись расспрашивать, причём зачастую под пыткой, так уж принято в этом веке, самовидцев и всех, кто имел к событиям хотя бы косвенное отношение, виновником чаще всего выставляли князя Трубецкого. Именно к нему сбредались казаки, покинувшие псковскую землю после увоза их царя и побега Заруцкого с Мариной Мнишек и Ивашкой-ворёнком. Вроде бы Трубецкой распространял слух, что он стоит за казацкого царя и готов привечать у себя всех казаков, готовых поднять сабли за законного государя. Но после, собирая у себя казацкую старши́ну, он за чаркой-другой-третьей хлебного вина рассказывал, что казацкий царь-то вовсе не Псковский вор, что Заруцкий обманул всех, а сам сбежал со своей «прекрасной полячкой», что Ивашка сынок вовсе не царёв, а самого Заруцкого. И подводил к тому, что надо бы его в цари выкликать. Да только это не вязалось с теми событиями, что потрясли Москву и положили конец Земскому собору.

У меня не было никаких доказательств, и последующее следствие ни к чему не пришло, однако уверен к этим событиям приложил руку Филарет. Без него они бы точно не пошли так, как пошли, и потому, несмотря на отсутствие свидетельств, менять мнение не собираюсь. Как мне кажется, кто-то рассказал ему если не о притворстве Ляпунова, то уж том, чем закончился на самом деле ночной визит Ивана Никитича Романова ко мне в московский дом, и поняв, что московский престол уходит из рук его сына, Филарет начал действовать отчаянно, хватаясь за последнюю соломинку, которая оставалась у него. И та соломинка в самом деле могла переломить спину быку, каким был и без того перегруженный интригами и местническими спорами Земский собор.

Буквально на следующий день после нашей встречи с Иваном Никитичем Романовым, когда я не выспавшийся покидал своё имение, то лишь на полпути к Успенскому собору понял, что вокруг меня вдвое больше дворян. Не только моих во главе с Зенбулатовым, рядом с ними смоляне — крепкие дети боярские на хороших конях, в прочных бронях и с пистолетами в ольстрах. Возглавлял их воевода Шеин. Сам Михаил Борисович редко ездил вместе со мной на собор, чтобы не подчёркивать наше знакомство. А то выглядело это каким-то кумовством. Мы ведь не родственники и даже не свояки, и показывать всем такую общность интересов всем вокруг, было дурным тоном. Но, как выяснилось, не сегодня.

— В чём дело? — спросил я у ехавшего рядом со мной Шеина. — Зачем столько народу с нами?

— А ты у человека своего спрашивай лучше, — усмехнулся, правда, не слишком весело смоленский воевода. — Он тебе всё получше меня расскажет.

Я обернулся к Зенбулатову, потому что кого ещё мог иметь в виду Шеин, говоря о моём человеке, и тот начал отвечать, не дожидаясь вопроса.

— Казаков больно много шатается по Москве, — прямо заявил он. — В бронях, с саблями и пистолями.

— Их и прежде много было, — пожал плечами я, не понимая, куда клонит Зенбулатов.

Казаки наполняли Москву. Многие приехали из Пскова после того, как тамошнего вора выкрал Хованский. Они принесли новость о том, что атаман Заруцкий с самыми верными людьми бежал из города, говорили, что подался на Волгу, аж чуть ли не в Астрахань. Теперь же оставшись не у дел, казаки искали себе дела. Кто-то уходил на Дон, другие же подавались в Москву, где вершатся большие дела, и казачья старши́на не хотела оставаться в стороне. Не желали казаки, чтобы обо всех судили по одному лишь Заруцкому, который держался за воровскую жёнку да сынка непонятно чьего. А многие из кандидатов в цари или же просто влиятельных бояр, вроде Трубецкого или Долгорукова, кого казаки знали и где-то даже уважали, прикармливали их атаманов просто на всякий случай, чтобы иметь под рукой побольше пускай и не слишком верных людей.

— Да только теперь, — настаивал Зенбулатов, — они всё больше вокруг Кремля собираются. Саблями с самого утра гремят и вроде даже кричат, что очень уж долго собор идёт, пора народу и земле царя давать.

— И про какого царя говорят? — сразу же спросил я.

Зенбулатов явно отправлял людей по городу, причём даже без моего приказа. Просто мои дворяне и даже челядь ходили по Москве, фигурально выражаясь растопырив уши, а по вечерам докладывали обо всём Зенбулатову. Если были новости, которые мне стоило узнать, он сообщал мне, к примеру, что Заруцкий якобы в Астрахань сбежал, я узнал именно от него.

— Да одни Ивашку-ворёнка выкликают, — ответил Зенбулатов, — и говорят, что вовсе никакого собора не надобно. Но таких мало. Больше тех, кто за молодого Михаила Романова кричат. Мол, он царь природный, Грозному по первой супруге его свояк, а когда Анастасия Романовна царицей была всё вроде хорошо было. Потому и хотят казаки его в цари.

Тут я вспомнил, что и в моём варианте истории казаки сыграли какую-то роль в избрании на московский престол Михаила Романова. Какую именно и что они сделали припомнить, как ни старался не мог, однако понимая буйный нрав казаков, и так понятно, что им ничего не стоит ворваться в Успенский собор и потребовать немедленного голосования и выбора такого царя, что их устроит. Будучи сплочённой воинской силой они вполне могли устроить подобного рода диверсию, и потому действовать надо быстро.

— Выбери двух человек, — разом скинув сонную одурь, которая из-за заполночных разговоров владела мной до сих пор, принялся командовать я так, словно оказался на поле боя. Да почему же словно, сейчас Москва стала полем боя политического, и я не должен допустить, чтобы он стал реальным, когда на улицах прольётся кровь. Это до Варшавы и её жителей мне дела не было, Москва совсем другое дело, вооружённого конфликта на её улицах я хотел бы избежать или по крайней мере приложить все усилия, чтобы погасить его как можно скорее и обойтись самой малой кровью, — и отправь их к ратникам с долгими списами и к конным самопальщикам. Пускай собираются как можно скорее и идут к Успенскому собору со всем оружием. С казаками дорогой не задираться. Идти большими отрядами, чтобы казаки не посмели напасть.

Вряд ли не слишком хорошо организованные казаки решатся атаковать серьёзный отряд тех же пикинеров и тем более конных самопальщиков. А вот на одного-двух человек напасть ватагой вполне могут. Этого я тоже хотел бы избежать.

Чем ближе к Кремлю, тем в самом деле больше по улицам шаталось казаков. Они вовсе не походили на запорожских черкасов, донцов не особо-то и отличишь от детей боярских, никаких тебе оселедцев, как у сечевиков, почти все в кольчугах или юшманах, иные в тегиляях прямо на голое тело, но все при саблях. Выступают гоголями, словно они сами Москву у шведов отбили, да и пьяны почти все. На людях бутылки и прочую тару попроще прячут, всё же имеют хоть какое-то уважение, но я замечал, как казаки то и дело ныряют в переулки или забредают в тупики, почти сразу же выходят оттуда с довольными лицами, стирая с усов капли хлебного вина. Вряд ли он что-то другое там пьют.

Дорогу нам уступали, всё же с сильным отрядом детей боярских связываться казаки не рискнули бы. Однако в спины нам то и дело нёсся когда откровенно издевательский смех, а когда и угрозы.

— Совсем обнаглели, — процедил сквозь зубы Шеин. — Половина из них с вором в Тушине сидели пока нас ляхи в Смоленске осаждали, а теперь тоже в спасители отечества лезут.

— Место казака на границе, — ответил ему я. — Там ему привольно, есть враги, есть друзья, его кош и есть дуван, который раздуванить[1] надо. Когда же казаки в Москву лезут, ничего хорошего для них самих из этого не выходит.

Стрельцы во главе с воротником, стоявшие у Фроловских ворот Кремля, пропустили нас. Однако видно было, что брёвна, чтобы перегородить вход далеко не уносили, да и самих стрельцов было куда больше, а воротник словно в былые времена держал под рукой страшенную затинную пищаль.

— Им тут только пушки не хватает, — мрачно заметил Шеин, когда мы миновали ворота.

Мне было бы спокойней, если бы пушка там и в самом деле была.

[1]Дуван — слово, которое у казаков означало добычу, которую приносили из походов. Также так называли сходку для дележа добычи