Противу други своя

* * *

Испанец Грегорио, которого дворяне звали уважительно Григорием Бахусом, а простые ратники запросто Гришкой Хмельницким, а то и вовсе Хмелем, быстрее остальных выучил русский язык, хотя бы в том объёме, чтоб нормально объясняться с теми, кем командовал. Сам он часто шутил, что всё благодаря выпивке, ведь заплетающимся спьяну языком говорить начинаешь так, что тебя всюду понимают. А уж он-то был в этом знаток каких поискать. Но несмотря на пристрастие к хмельному, урядником оказался отменным, и людей держал крепко. За что его уважали не только солдаты, но другие начальные люди, хотя и завидовали что уж греха таить.

— Стоять смирно, cabrones! — надсаживал глотку он. — Не дёргаться в первой шеренге! Кто оглянется, того сам пристрелю! — И чтобы не быть голословным, он демонстрировал всем заряженный пистолет.

А бояться оставшимся на время без прикрытия аркебузиров московитским пикинерам было чего. На них, прямо на роту, которой командовал теперь вознесшийся из простых кабо почти в капитаны Грегорио, разгоняясь неслись закованные в чёрную сталь шведские кирасиры. Над ними плясал на ветру небольшой флаг с чудным зверем элефантусом и девизом «Приехали топтать». Правда девиза никто в русском строю прочесть бы не смог, даже Грегорио, ведь он и по-испански читал с трудом. Но в том, что с ними будут делать эти всадники в чёрных доспехах, никто не сомневался. Враги несли лишь по одному пистолету, а значит никакого караколя не будет, пальнут и сразу ударят в палаши. Вон они у них какие длинные и тяжёлые — такими удобно рубить сверху вниз, раскраивая черепа и отрубая руки, которыми головы закрывают.

За десяток шагов кирасиры Остготландского полка вскинули пистолеты и залпом, настолько слитным, насколько это позволяет конный строй да ещё и на рыси, пальнули по московитским пикинерам. У тех даже в первом ряду почти никто кирасой похвастаться не мог, большая часть носила кольчужные доспехи, которые от пули с такой дистанции не спасают.

Многие в первом ряду попадали, сражённые шведскими пулями, но тут же под крики урядников, подгоняемые самим Грегорио, в котором сейчас ничего не осталось от запанибрата державшегося с ратниками Гришки Хмельницкого, их место занимали пикинеры из второго ряда. И лишь после залпа, когда кирасиры погнали коней галопом, Грегорио скомандовал: «Picas en la caballería!»,[1] причём забывшись в пылу битву, кричал он на родном испанском, но урядники его поняли и повторили команду по-русски. Тут же первый ряд опустился на колено, уперев задник пики в землю рядом с правой ногой, и перекинув правую руку через левую, что держала пику, ратники сжали пальцы на рукоятях сабель, висевших в ножнах. Правда, сабли были далеко не у всех, иным привычней были топоры на короткой ручке или вовсе увесистые дубинки, залитые свинцом. Сабель в ополчении на всех пеших ратников не хватало, вот и вооружались кто чем горазд. Всё равно главным их оружием была пика, а коли до съёмного боя дойдёт, то лучше драться тем, чем привык, там и дубинка хороша, раз с ней управляться умеешь. А уж умельцами в этом деле многие из ратников были великими, ни отнять ни прибавить.

Под треск древков долгих спис кирасиры вломились в ряды московитских пикинеров, и тут же в дело пошли тяжёлые палаши. Длинные клинки их собирали обильную жатву. Кирасиры, отыгрываясь за поражение на Валдае и бесславный бой у реки Кички, рубились отчаянно и жестоко. Сегодня не было места милосердию, они приехали убивать, и делали это от души. Рубили мечами, топтали конями, всеми силами пытались сокрушить московитский строй.

Им отвечали ударами сабель и топоров, вот только против закованных в воронёную сталь, проламывавшихся через пики кирасир сабли с топорами и залитые свинцом дубинки работали плохо. Они просто отскакивали от их прочных доспехов, часто и царапин на них не оставляя. Кирасиры же отвечали жестокими ударами палашей, оставляя за собой кровавую просеку. Они рвались к отступающим аркебузирам, чтобы устроить среди них настоящую бойню.

— Держать строй! — надрывался Грегорио, орудуя своим полукопьём, которое предпочитал алебарде, положенной кабо, или бердышу, которыми орудовали урядники московитов. — Mantén la línea! — повторял он, забываясь, уже на родном. — Стоять, cabrones! Halten die Linie! — перешёл он на немецкий, а после повторял эту команду едва ли не трёх языках разом.

Дравшиеся бердышами урядники поддерживали его, орали команды с громким хаканьем нанося удары кирасирам. Потеряв разгон и силу таранного удара, те не сумели обратить в бегство московитских пикинеров. Несмотря на страшные потери, московиты каким-то чудом держались, и теперь уже потери несли сами кирасиры. Рубившихся почти на одном месте, отбивающихся от наседающих со всех сторон московитов, стаскивали с сёдел, порой просто руками. Сабли и топоры московитов рубили кирасир по ногам, ниже колена защищённым только толстыми ботфортами, а те не всегда выдерживали удар. Не говоря уже об урядниках с их страшными тяжёлыми бердышами, те вовсе могли могучим ударом ссадить кирасира с коня. Пускай броня его не была пробита, но свалившийся наземь всадник был считай что покойником, встать ему попросту не давали, убивая прежде чем он поднимется на ноги из кровавой грязи.

Кирасирам пришлось отступить. Как ни пылали их сердца ненавистью к московитам и жаждой искупить позор боя на реке Валдай, сломить врага им снова не удалось. Чёртовы московиты оказались куда крепче нежели о них говорили! Они дрались, как черти, гибли, но не сходили со своих мест в строю. Об этом после боя много говорили в армии Густава Адольфа, утверждая, что московита недостаточно убить, его нужно после умудриться свалить на землю, только так с ним можно окончательно расправиться.

Временный командир кирасирского эскадрона отдал приказ разворачивать коней, и корнет повторил его несколько раз. Труба пела звонко и громко, так что её слышали все на поле боя. Кирасиры отступили, отмахиваясь от московитских пикинеров палашами, и поспешили выполнить второй приказ временного командира, собравшись у знамени.

Первая атака рейтар нигде не дала результата. Московитские пикинеры устояли всюду. На валах, соединявших редуты, дралась уставшая шведская пехота, но даже лучшие её солдаты, не смогли прорваться через строй врага. Рейтары наскакивали в караколе, обстреливали вражеских пикинеров, почти лишённых прикрытия аркебузиров, однако тех поддерживали с флангов, из редутов и люнетов, не давая рейтарам чувствовать себя совсем уж свободно. Кое-где рейтары ни разу не ударили в палаши, обстреляв московитский строй, их командиры так и не решились скомандовать рукопашную.

Его величество был готов рвать и метать, однако сумел сохранить приличествующее королю ледяное спокойствие. Недаром же он звался Львом Севера, а лев всегда спокоен, никогда не проявляя лишних эмоций. Однако все, кто знал короля достаточно хорошо, понимали, что он не просто в гневе, он в ярости, потому что лицо Густава Адольфа побелело, приняв какой-то почти восковой оттенок, как у покойника. Иные люди от гнева краснеют, а Густав Адольф так бледнел, что казалось, он вот прямо сейчас свалится и уже не поднимется на ноги.

— Эверт, — голос короля как нельзя лучше подошёл бы покойнику, лишённый каких бы то ни было эмоций, — наши атаки не имеют никакого эффекта, а ведь перед нами лишь передовые отряды московитов. Вы говорили, они готовы сломаться и побежать, однако можете видеть своими глазами, они стоят как прежде, выдерживая атаки нашей кавалерии. Более того, — король сделал паузу, — нам не удалось взять ни одного редута.

Генерал Горн был обескуражен. Он считал, что хорошо знает московитов, все их сильные и слабые стороны. Однако он не предполагал, что те сумеют после нескольких часов перестрелки, выстоять против мощной кавалерийской атаки. Пускай шведские рейтары и даже кирасиры уступали польским крылатым гусарам, однако тех никогда не было много, основную часть составляла лёгкая конница, вроде тех же московитских дворян, только существенно лучше вооружённая. И всё же им далеко было до рейтар с их отменной выучкой. А выходило, что московитские пикинеры, первых из них учил ещё Кристер Зомме, всё ещё не восстановившийся после ранений, полученных два года назад, и не принявший участия в этом походе, держались против рейтар. Каким чудом — этого генерал Горн взять в толк не мог. О чём честно сообщил его величеству.

— От тебя, Эверт, — в сердцах выдал король, — никакого толку нет. Надо было оставить тебя оборонять лагерь, Книпхаузен бы мне здесь пригодился больше.

Горн был до глубины души уязвлён словами короля, однако как честный вояка не мог не признать его правоты. Быть может, его величеству стоило бы прислушаться к советам генерала Книпхаузена. Но говорить ничего подобного Горн, конечно же, не стал. Он был честным, но отнюдь не недалёким воякой.

Собравшись у знамени кирасиры готовы были снова ринуться в бой, однако их остановил командир полка, седоусый капитан подъехал к временному командиру кирасирского эскадрона и велел тому придержать своих людей.

— Я кину вперёд рейтар, — добавил он, — пускай как следует разомнут строй московитов караколем, а после ударят кирасиры.

В этом был толк и пускай командир полка вовсе не должен был ничего объяснять простому лейтенанту, однако между рейтарами и кирасирами в самом полку отношения строились весьма запутанные. Так что временный командир кирасир кивнул капитану и вернулся к своим людям.

— Ждём, — сказал он стоявшим рядом офицерам и те передали команду дальше. — Сейчас рейтары позабавятся с этим медведем, а после мы приколем его.

Остготландские рейтары бросили коней в атаку на московитскую пехоту, закрутив жестокую пляску караколя.

[1] Пики на кавалерию! (исп.)