Противу други своя

* * *

В Ярославль я въехал, конечно же, вместе с первыми конными сотнями, вместе с князьями Пожарским и Мосальским и келарем Авраамием. Хованский же по обыкновению своем пропадал в войске, как и Минин и многие другие младшие воеводы, которыми, собственно, на походе князь Хованский и руководил.

— Челом бью тебе, князь Михаил, — первым поклонился мне, сидя в седле Елецкий, — тебе, брат-келарь, вам, князья, и всему воинству русскому. Ярославль примет вас у себя и людей даст для ополчения, как и было в Нижнем Новгороде условлено.

Я ответил ему поклоном и благодарностью от всего ополчения, а после Елецкий пригласил нас в Кремль, разделить с ним трапезу да и поговорить с дороги.

В этот раз я тянуть не стал, не пошёл в мыльню, не позвал цирюльника. В Ярославле мы всё равно задержимся надолго, растянувшееся по дорогам и по Волге ополчение, будет собираться куда дольше недели, которую покидало Нижний. Однако каждый день этого вынужденного промедления нужно использовать с толком. Сперва переговорить с Елецким, узнать у него все новости, что добрались до Ярославля, а уж после решать, как быть дальше и куда войско вести.

— У нас тут дела неплохо идут, — после трапезы, потому что без неё начинать разговор было нельзя, да и хорошо было поесть нормально после походных харчей, высказался Елецкий. — Только Роща Долгоруков воду мутит, подбивает служилых людей идти к вору, серебро обещает, да и платит вроде тем, кто к нему бежит. Но бегут к нему городовые казаки да стрельцы, что показачиться решили. Конечно, и дети боярские есть, что польстились на его серебро, но то бедные совсем, безземельные, что при Грозном или Годунове лишь в послужильцы сгодились бы. Те же, у кого честь его, в ополчение к тебе, князь Михаил, идти готовы.

— И много таких, — спросил я у Елецкого, — у кого чести нет?

— Коли сказал бы, что почти нету таковских, — вздохнул князь Елецкий, — то ложь была бы, а лгать тебе, князь Михаил, я никогда не стану. Но и чтобы много было их тоже не скажу, а всё ж находятся. Не все верят, что в твоём ополчении платят как уговорено, потому как после Смоленского похода и Коломенской битвы, многих по домам ни с чем распустили. Оно вроде и царя вина, да только шли за тобой, князь, уж не обессудь, вот и не верят. Да ты далёко, князь, а Роща Долгоруков со своим серебром прямо тут, вот и пошли к нему. Сейчас, говорят, сидят во Пскове с вором и его воеводами, Хованским, воеводой псковским, Заруцким да Трубецким, и решают, на Москву им идти или на Великий Новгород.

— На Москву они пойдут, — уверенно заявил Пожарский. — Вору и воеводам его до Пскова с Новгородом дела нет, гори они хоть синим пламенем, им Москву подавай. Возьмут Торжок, а после Тверь, отрежут Делагарди от Новгорода, тот сам из Москвы сбежит, никакие бояре не удержат.

Он постоянно напоминал об этом при каждом удобном случае. Князь считал, что идти надо к Москве, освобождать её, а уж после заниматься севером. Я не был так уверен, что это правильный выбор, но мои резоны Пожарский отметал с завидной лёгкостью. Для него, как и для большинства князей, важнее всего была Москва, выборы царя, а уж после можно и остальным заняться. И мои напоминания, что на Земский собор может заявиться сам Густав Адольф во главе новой шведской армии, никак не могли переубедить упрямого Пожарского и его сторонников. А сторонников у него в ополчении было много.

— У Горна в Новгороде достаточно сил, — покачал головой я, — и о нём забывать не стоит. Пускай и побило их воровское войско да только не так уж сильно. Да и король свейский скоро с подкреплением придёт, вот тогда всем солоно придётся.

— Не пришёл ведь ещё, — возразил Пожарский, — и Горн не спешит войска слать в Москву, Делагарди на помощь. Сидят оба как мыши под веником и носу не кажут, короля своего со свежими полками придёт.

— Я мыслю, — подлил масла в огонь Мосальский, — отрезать Делагарди от Горна верное дело. Тверь откроет ворота любому русскому войску, что воровскому с новым царём Димитрием, что нашему ополчению. Как и Торжок. Займём их, разрубим свейскую гидру напополам, и порознь её бить станем.

— А коли к Твери да к Торжку придётся войско того самого третьего царя Димитрия? — поинтересовался я. — Со стрельцами московского приказа, с донскими казаками да детьми боярскими Рощи Долгорукова, что делать станем? Мы же ополчение против свеев собирали, могут ведь иные и отказаться воевать против воровского войска.

Это для нас, воевод, оно воровское, а для «чёрного» народа да и для многих детей боярских, надежда на царя, который разом все распри прекратит и как наденет шапку Мономаха, да воссядет на московский престол, так сразу настанет полный мир и благолепие, как было ещё до Годунова, при царе Фёдоре Иоанновиче и особенно отце его, Грозном. Наше ополчение состоит в основном из такого народа да детей боярских, и если придётся столкнуться с воровским войском, ещё неизвестно, как они себя поведут. Там ведь благодаря Роще Долгорукову, а точнее Ивану Ульянову и его английскому серебру, тоже деньги водятся и немалые. Быть может, и не столько, сколько дали нам нижегородские купцы да Строгановы из-за Урал-камня, а всё же не бедствуют и какую-то копеечку платить смогут. Да пришлют ли денег уже нам, если не со шведами, а с православными, таким же ополчением, свару затеем. Что-то мне подсказывало, вряд ли.

— Так там их должны ворота закрытые встретить, — уверенно заявил Пожарский, — а осаждать русские города они не станут.

— Могут и осадить, — рассудительно заметил келарь Авраамий. — Для них же, коли в обозе свой царь, то город воровским выходит, а его взять измором или приступом, а после разорить, не грех вовсе.

И все надолго замолчали, переваривая его слова. Слишком уж мрачная перспектива рисовалась перед нами. Тогда я впервые подумал, что надо было всё же затевать войну зимой, до первой оттепели, потому что сейчас наше положение сделалось прямо-таки двусмысленным, а потому весьма незавидным.

— Не для вора я войско готовил, — резко заявил я.

— А выходит, Михаил, — невесело усмехнулся в бороду князь Пожарский, — что как будто бы для него.

И шутки в его словах, несмотря на улыбку не было вовсе.

Решение этой проблемы нашлось быстро, и предложил князь Мосальский, едва ли не лучше всех остальных в ополчении разбиравшийся в подобных делах. Среди нас были в основном воеводы, кто при дворе не торчал, а либо войско водил в походы, либо в городах воеводами сидели. Где уж тут поднатореть в интригах и местнических спорах. А вот Литвинов-Мосальский ещё при Годунове состоял и с ним ездил в Троице-Сергиев монастырь на богомолье, да и при первом воре тоже не пропал, одиннадцатым быть в свадебном поезде да ещё и польских послов за стол провожать мало кому доверили бы. Так что когда дело доходило до интриг, местнических и прочих споров, никого лучше князя Мосальского у нас не было.

— С этим лихом можно на первом же Совете всея земли сладить, — уверенно заявил он. — Надобно лишь верный приговор принять. Сторонников вора там нет, потому и приговор примут легко. А кто против приговора всей земли пойдёт-то после? Такому ежели что и на Земском соборе это припомнят обязательно.

Две с лишним недели войско втягивалось в Ярославль и размещалось в городе и ближних его окрестностях. Вокруг Ярославля вскоре вырос второй посад из палаток, шалашей и возов, устроенный ополчением. Там как будто сами собой образовались базарные площади, где торговали всем, что нужно ратникам, а когда приходило время объявляли решения воевод и Совета всея земли. В нём даже пару банек срубили и поставили в не особенно видных местах, ведь в баньках тех ратники из детей боярских да и головы не столько парились, чего по летнему времени и не надо было особо, Волга же рядом, сколько таскали туда девок. Да и кабаки вроде подпольные, что водкой в обход монополии торгуют, тоже завелись, однако за пьянство карали жестоко, простых ратников плетьми, а детей боярских, штрафами, так что охочих до выпивки находилось не слишком много.

И все эти недели шли среди воевод и прочих начальных людей ополчения жаркие споры о том, куда же теперь идти. Проблему, что встала перед нами ещё в первую беседу с князем Елецким, и правда, решили сразу же. Причём решение, предложенное Мосальским устроило всех.

— Допрежь того, — поднялся я на первом же заседании Совета, — надобно всем миром приговорить вору псковскому, что царём Димитрием себя ложно именует и сбивает с пути православных, креста не целовать, а того, кто крест ему целовал прежде или будет крест целовать объявить вором, и те города, что верность ему сохранят, почитать воровскими и поступать с ними, как с вражескими. Есть ли те, кто против такого приговора?

Возражений не было, и дьяки записали его слово в слово. Теперь уже никто не посмеет переметнуться к самозванцу, потому что идти против приговора всея земли дураков нет. Это поставит такое жирное, несмываемое пятно на чести всего рода, что родные братья удавят, лишь бы позор с семьи смыть.

Но главный вопрос, ради которого собирался Совет, не был решён ни на первом, ни на втором заседании. Уже пора было передовым отрядам покидать Ярославль, уже служилые татары ездили по дорогам, разведывая обстановку и сталкиваясь с казаками Заруцкого, которых тот ещё до Пасхи распустил в зажитие, чтобы не давали покоя всем городам на пути ополчения да и просто наводили беспорядок, замедляя наше продвижение, а Совет всё судил да рядил, куда войску идти, к Москве или на север, к Новгороду Великому.

— Делагарди сам из Москвы сбежит, — увещевал я, — ежели перед нами Тверь и Торжок ворота откроют. Нету сил у свеев и дальше сидеть в Москве, особенно после Гдова и после того, как король их, Густав Адольф, убрался восвояси.

— Он с новым войском обещал вернуться, — напоминал мне Шереметев, — и ты сам, Михаил, говоришь, войско то будет сильное и с большим нарядом, чтобы города брать.

— Верно, — кивал я, — и пойдёт оно не к Москве, а ко Пскову, а после на Вологду, Холмогоры да Архангельский острог. Не нужна свейскому королю Москва, ему наш север нужен, Псков с Новгородом.

— А как брат его, — напомнил мне Шереметев, — которое бояре в Москве нам в цари прочат? Король свейский-то вроде как за-ради него старается, как брат старшой да опекун.

— Покуда Псков с Новгородом не будут его, Густава Адольфа, — возразил я, — покуда он в той земле крепко не засядет, так что после не выбьешь, так и брата своего не даст боярам. Потому он нам первейший враг, а не сидящий в Москве Делагарди.

— А может ты, князь Михаил, — ехидно заметил в ответ Куракин, — так говоришь, потому что Делагарди тот твой дружок собинный. И потому не желаешь ты противу него воевать.

— Ещё когда мы вместе били ляхов да литву, — привычно отвечал я, — оба знали, что противу други своя воевать после придётся. Как человек он мне может и друг, а как свейский воевода — враг, как и король его. И поминать о том боле не надобно, всем это уже оскомину набило.

Смеялись моей шутке в основном поддерживавшие меня, однако и кое-кто из сомневавшихся тоже. Не бог весть какая конечно, но многим и правда поднадоело, что все припоминают мне дружбу с Делагарди.

Итогом долгих разговоров стало компромиссное решение. Ополчение выступило на Тверь и Торжок, чтобы разорвать связь между Делагарди и засевшим в Новгороде Горном, а также подкреплениями, которые может привести из Швеции Густав Адольф. И уже в Твери будет решено, куда идти дальше, на Москву или на Новгород. Пускай такое решение меня не слишком устраивало, однако здесь, в ополчении, несмотря на то, что я был старшим воеводой, власть моя оставалась лишь бледной тенью настоящей власти военачальника. Ведь когда я водил войска от имени царя Василия, пускай и не особо любимого всеми, прозванного боярским, но всё равно я как будто ходил в его тени и власть моя в войске была отражением его власти. Ополчение же никакого царя не признавало и шло именно для того, чтобы решить, кто станет править всей русской землёй, а потому приходилось не просто считаться с мнением Совета всея земли, но и следовать его решениям, потому что именно его властью я был поставлен воеводой и моя власть над ополчением опиралась на решения Совета.

Уже в мае, когда я собирался только выступать из Нижнего Новгорода, первые конные сотни ополчения начали покидать Ярославль. Так начался знаменитый бег к Твери, как его после назовут летописи, и от того, кто в этом забеге выиграет, будет решаться судьба всей России. Вот только я и вологодский воевода Роща Долгоруков, влившийся со своими детьми боярскими в войско третьего уже по счёту вора, решившего забраться на московский престол и примерить шапку Мономаха, знали, что судьба самого этого забега будет решаться не в Ярославле, Пскове или Новгороде, но в Архангельском остроге, куда уже очень скоро должен прибыть английский корабль «Благословение Господне» с серебром и наёмниками Московской компании.