Противу други своя

* * *

Одетый в доспехи, лучшие что нашли для него во Пскове, «царь Дмитрий», третий по счёту (хотя это ещё как считать, конечно), смотрелся натурально царём. Он всюду носился при атамане Заруцком, окружённый верными лишь ему самому казаками, что нашли его и признали ещё в Ивангороде. Заруцкий и хотел бы прикончить его, как велела Марина, да только командовавший охраной третьего «царя» Герасим Попов из тех самых признавших его в Ивангороде казаков, не особо спешил подчиняться приказам Заруцкого и уж точно не предал бы своего царя. Иногда атаману казалось, что Попов в самом деле верит, что этот человек спасшийся в третий раз царь, сын самого Грозного.

Заруцкий не гнал «царя» прочь не только из-за недвусмысленного приказа Марины, которую он уважал и побаивался ещё со времён её второго мужа, но и потому, что этот царь, как раз вопреки воле Марины, вполне может стать казацким, тем самым, о котором мечтал он сам и его атаманы, вроде Каторжного или Просовецких. А за казацким царём пойдут не только казаки, но дети боярские, которым надоело кровь лить за сильных мира сего, ведь те их будто и не замечают, платят кое-как и кормовые выделяют словно от себя отрывают. Без такого мостика, каким может стать этот третий уже по счёту «царь Димитрий», не связать казаков с детьми боярскими, оставив в стороне и Трубецкого с его стрельцами и заносчивого Рощу Долгорукова, почитавшего себя теперь едва ли не спасителем отечества после того, как ударил в спину свейскому войску.

— Атаман, — прервал размышления Заруцкого окрик Андрея Просовецкого, — гляди, атаман, а ведь свеи-то бок оставили без защиты. Можно ударить.

— Не гоже ворам князя Скопина и прочим подмогу чинить, — отмахнулся Заруцкий, хотя возможность представлялась ему прямо-таки идеальная. Расстояние от их позиции до открытого края дерущегося, истекающего кровью в жестоком противостоянии с ополченцами свейского войска было невелико. В самый раз чтобы разогнать коней для удара и врубиться в их строй, покуда они не успели развернуться и долгие списы свои выставить для защиты. А и успеют, так можно пальнуть из пистолей да и рвануть назад. Всё едино конница свейская занята рубкой с невесть откуда здесь взявшимися гусарами, которые дрались на стороне ополчения. — Пущай они там друг другу кровь пускают, мы тут посидим, поглядим на этом.

— Не гоже в стороне сидеть, — неожиданно влез «царь Дмитрий», подъехав к Заруцкому поближе, — когда кровь православная льётся. Вели собираться казакам, — добавил он, — я сам поведу их и детей боярских в атаку.

Хотел было осадить его Заруцкий, но не стал. Ведь как ни крути, а по всякому выходит, ему выгодно. Сложит «царь Дмитрий» голову, так и хорошо, а ежели побьёт свеев вместе с ним, ещё лучше. Он, Заруцкий, рядом с ним будет, когда на свейское воинство они обрушатся, не Трубецкой, не Долгоруков-Роща, а именно он, атаман казацкий. Поэтому ничего не стал ему говорить Заруцкий, вместо этого махнул рукой Просовецким, те и без лишних слов знали, что делать.

Не было труб, даже рожки, которыми подавали сигналы в поместных сотнях, молчали. Несколько тысяч всадников, казаки и дети боярские, на рысях обошли гуляй-город и помчались прямо во фланг шведам. Беззащитный, не прикрытый конницей, всё ещё отчаянно рубившейся в гусарами ополчения, фланг.

Среди шведов нашлись опытные унтера, успевшие поставить хотя бы часть солдат лицом в новой опасности. Длинные пики первого ряда опустились, встречая кавалерию, второй поднял их, создавая смертоносный для конницы забор из стальных наконечников, целивших лошадям в грудь и морду. У воровских казаков и детей боярских не было копий, как у всадников Лопаты-Пожарского, они атаковали в привычной манере. Обстреляли строй из пистолетов, а иные и из луков стрелы пускали, оказавшиеся пускай и не смертоносными, но весьма опасными для стоявших в плотном строю и не имевших возможности сдвинуться в сторону шведских солдат. Отъехав в сторону, в подобии рейтарского караколя, они дали другим обстрелять солдат, и лишь тогда прилично проредив шведский строй, все разом ударили в сабли.

И удар этот для сильно потрёпанных шведских полков, стоявших на фланге, был страшен. Они ведь уже больше часа вели бой с пешими ополченцами, бой упорный, измотавший обе стороны. Пускай ополченцы князя Скопина наседали, неся бо́льшие потери нежели оборонявшиеся и да что уж говорить куда лучше тренированные и вооружённые шведы, однако и самим шведам приходилось туго. Многим легко раненным приходилось возвращаться в бой, а против атаки казаков и детей боярских с фланга и вовсе встали все, кто мог держаться на ногах.

Когда казаки и дети боярские ударили в сабли, шведы, прореженные выстрелами из пистолетов и луков, продержались недолго. Русские всадники рубили их с седла, обрушивая тяжёлые сабельные клинки на головы и плечи, далеко не у всех прикрытые сталью кирас и шлемов. Они всё глубже врезались в строй врага, сея вокруг себя смерть. И шведы не выдержали! Сперва побежали раненные, решив, что им этой схватки не пережить, а следом бросились врассыпную солдаты задних рядов. Там стояли самые измотанные, дравшиеся с самых первых минут боя, у многих поверх колетов намотаны окровавленные повязки, прикрывающие лёгкие раны. Унтера пытались навести порядок, срывали глотки, крича команды, однако строй стремительно рассыпался. Правый фланг шведской армии погибал.

Мансфельд видел это и без зрительной трубы, и отреагировал со свойственной его натуре молниеносностью.

— Генерал Одоевский, — благодаря тому, что Мансфельд много общался с пруссаками, у который есть подобные фамилии, он легко выговаривал сложные имена московитских бояр и воевод, — берите весь свой адельсфан[1] и бейте по этим казакам и дворянам.

— Одними моими дворянами решил спасти своё войско, — заупрямился было князь, однако генерал легко перебил его.

— Мои рейтары нужны здесь, — отрезал он, — на случай, если этот генерал Скопин решит выкинуть один из своих знаменитых фокусов.

Спорить дальше Одоевский не стал. Сам, конечно, людей в атаку не повёл, не княжеское это дело, да и не воеводское тоже, для этого начальные люди поменьше есть, вроде Бутурлина-Клепика. Вон он-то и возглавил атаку новгородских детей боярских, обрушившуюся на рубивших пехоту казаков и воровских дворян Рощи Долгорукова. И снова закипела ещё одна жестокая конная рубка на правом фланге шведского войска.

Почитавшие, что победа уже у них в руках, дворяне с казаками, верные «царю Дмитрию», с отчаянной лихостью рубили свеев, а те могли только защищаться, не прикрытые собственной конницей. Вот только даже так их долгие списы не давали русским всадникам подобраться к рассыпавшейся на отдельные отряды, ощетинившейся пиками, будто ежи, пехоте. Шведы и наёмники стояли крепко, понимая, что лишь так могут выжить, несмотря на все дикие наскоки воровских казаков и детей боярских. Воодушевлённые же первым успехом и присутствием самого царя, который дрался едва ли не в первых рядах, разя врагов саблей, не хуже других, дворяне с казаками кидались в новые атаки, и порой им удавалось-таки разбить вражеские отряды, прорваться через пики, чьи наконечники скрежетали по панцирям и юшманам псковских дворян Хованского. Только у них были такие крепкие брони, остальные носили в лучшем случае тегиляи, кое-где укреплённые кольчужным полотном или стальными пластинами. И когда псковичам удавалось прорваться, они учиняли самый настоящий кошмар среди сбившийся вместе пехоты, их сабли собирали кровавую дань среди шведов и наёмников.

Когда же на них налетели новгородские дети боярские, началась такая жестокая рубка, что слов не хватит, чтобы её описать. И прежде псковичи недолюбливали и во всём старались превзойти новгородцев, теперь же столкнулись в открытом бою, и нелюбовь их переродилась в жесточайшую ненависть. Такую, что заставляет убивать родных братьев, если они оказались по ту сторону клинка. Казаки же никогда милосердием к врагу не славились, и для себя его не просили. Все дрались с почти нечеловеческой жестокостью. Сталь собирала обильную дань православной кровью.

[1]Адельсфан (от швед. adelsfana — дворянское знамя, дворянская хоругвь) — кавалерия, с 1565 года выставлявшаяся шведскими дворянами в силу рыцарской повинности. Согласно упоминаниям в исторических источниках, во времена короля Эрика XIV (1560—1568) существовали хоругви упландского, вестеръётландского и финского дворянства. Однако впоследствии состав адельсфана менялся. К XVII веку в Швеции имелось шесть эскадронов: упландский, финский, вестъётский, сёдерманландский, эстъётский и сконский. Здесь Мансфельд именует адельсфаном поместную конницу.