Противу други своя

* * *

Генерал Мансфельд опустил зрительную трубу, не веря глазам своим. Откуда у московитов столько первоклассной пехоты? Ей же просто неоткуда взяться в этой дикой стране, которая оправдывала всё, сказанное про неё королём в самом начале похода. Московиты до сих пор воюют как монголы, полагаясь лишь на конницу, почитая её главной ударной силой, пехотой же пренебрегают почище тех же поляков. Исключение, конечно, эти их стрельцы, но они дерутся только в укреплениях, а никак не в поле.

— Какие будут распоряжения? — поинтересовался у него, кажется, во второй уже раз уппландский полковник, чьи солдаты сейчас шагали через поле к разбитому лагерю московитов вместе с наёмниками.

— Разворачивайте солдат против этих, — указал трубой как жезлом в сторону новых врагов Мансфельд. — Они куда опасней тех, что сидят в этом лагере.

— Но их казаки, — осторожно заметил уппландский полковник, — могут ударить нам во фланг, если мы подставим его.

— Будь они союзниками друг другу, — кивнул Мансфельд, — или хотя бы не такими смертельными врагами, какие они есть, то вы правы, это был б слишком большой риск. Но эти московиты уже сколько лет режут друг друга, вряд ли такая мелочь как общий враг их остановит. Те, кто сидит в лагере, не станут помогать другим, попомните моё слово.

— Казаки, как говорят, — напомнил ему командир нюландских рейтар, — склонны к самоуправству и плохо слушают приказы даже собственных командиров.

— Уговорили, — усмехнулся ему Мансфельд. — Берите свой эскадрон и хаккапелитов, прикроете фланг нашей армии от удара из лагеря.

Тот кивнул в ответ и поспешил к своим людям. Лучше так, чем терпеть этого распоясавшегося немецкого выскочку, который считает, что сумеет одним махом прихлопнуть сразу два московитских войска. И даже пренеприятный сюрприз в виде пехоты его ничуть не смутил.

— Этот герцог Скопин, — принялся рассуждать Мансфельд, — как будто науку принца Оранского воспринять сумел. Он ведь его построения копирует, не так ли?

Генерал глянул на своих штабных и те покивали в ответ. С наукой победителей непобедимых прежде испанских терций Вильгельма и Морица Оранских, они были знакомы очень хорошо. Голландские полководцы были своего рода кумирами для молодого короля, и чтобы удержаться в его армии надо было знать о них всё.

— Для терций пик мало, — согласился с Мансфельдом всё тот же уппландский полковник. — Но их мушкетёры, как вы верно заметили умеют драться только в укреплениях, а тут у них даже рогаток с собой нет.

— И кавалерии мало, — добавил командир прусских наёмников Додо Книпхаузен, — что нехарактерно для этого народа.

— Горн мне все уши прожужжал про хитрость этого герцога Скопина, — ответил ему Мансфельд, — с него станется держать конницу подальше, чтобы кинуть её в бой в последний момент.

— Он как будто хочет проверить в деле свою пехоту, — заметил уппландский полковник, переводя окуляр зрительной трубы со своих людей, перестраивающихся для отражения новой атаки, на ряды московитской пехоты. — Генерал, — заявил он, — с вашего позволения я отбываю к полку. Со своими людьми я смогу сделать больше, нежели находясь здесь.

И не дождавшись даже формального согласия Мансфельда пустил коня рысью, чтобы поскорее оказаться среди своих людей.

— Недолюбливают они нас, — заметил Мансфельд, обратившись к Книпхаузену, — считают, что умеют воевать не хуже нашего, а его величество слишком полагается на иностранцев. Но наш сюзерен полностью прав, доверяя войну нам, германцам, Горн ему навоевал. Плескова не взял, при Гдове не сумел победить, а ведь там его величеству пришлось обнажить меч, чтобы остановить атаку с тыла.

— Это он сделал скорее по собственной инициативе, — решил поправить его Книпхаузен, которому излишняя дерзость королевского любимчика Мансфельда казалась всего лишь заносчивостью и наглостью, не лучшими качествами для полководца. — Вряд ли в этом вообще была какая-либо необходимость.

Тут генерал был согласен с товарищем, но говорить ничего не стал. Они снова обратили внимание на поле боя, где уже очень скоро должны были сойтись массы пехоты. Шведской и московитской.