Противу други своя

* * *

Когда же они ушли, ко забежал Репнин, тут же велев затворив за собой дверь. Это было настолько на него непохоже, что я не успел удивиться. Репнин же подошёл к столу и склонившись прямо к моему уху проговорил:

— Тебя воевода Иван Ульянов хочет видеть, — не очень понятно высказался он. — Говорит, дело у него до тебя.

— И какое дело у этого Ульянова ко мне может быть? — не понял я.

— Ты на тот год продал аглицким немцам через ихнего начального человека в Москве, Горсея, пушную казну, — ответил Репнин, — а теперь Ульянов с тобой вести дело желает, потому как ты всё по чести оценил и товара ни единого пупка не утаил.

Я отлично помнил большую меховую сделку, которую провёл перед самым началом Смоленского похода, позволившую мне оплатить наёмников Делагарди. Но как связан английский лорд Горсей, глава Московской компании, купивший их у меня, с неким Иваном Ульяновым я решительно не взять в толк, что и высказал Репнину.

— Да в том дело что тот Иван Ульянов, — пояснил воевода, — быть может, и Иван, да только Мерриком его кличут в аглицкой земле. Он тоже из Московской компании, заправляет в коей тот самый Горсей, что ещё при Грозном на Москве объявился и кому палаты поставили. Этот самый Меррик с детства у нас живёт, бороду не бреет, хоть и не православный, а в храм ходит к службе и русское платье носит, потому как к причастию допущен. Вот и зовётся у нас на русский лад Иваном Ульяновым.

— И чего он от меня хочет? — спросил я.

— Не сказал моим людям, — пожал плечами Репнин. — Приехал то ли из Вологды, то ли вовсе из Архангельского острога, с обозом железным, пришёл ко мне на двор, сказался собой да и признали его, и заявил, что до тебя у него дело есть. А какое-такое дело, он только тебе, княже, говорить будет.

— Алферий, — бросил я Зенбулатову, поблагодарив Репнина, — вели позвать князей Пожарского, Литвинова-Мосальского, Елецкого и Хованского-Большого. Ежели кто скажется занятым, что хочешь говори, но хотя бы одного князя мне добудь. Для чего вызываю в воеводскую избу не говори, скажи только, князь Скопин велел — этого довольно будет.

Я не желал встречаться с англичанином без свидетелей, потому что после это может выйти боком. Мало ли какие слухи распространять про это станут, а такие самовидцы как князь Пожарский или Мосальский или Хованский или Елецкий, кто угодно, моим словам веса добавят.

Приехали только Елецкий с Мосальским, князь Пожарский с малым отрядом конных копейщиков, которые ему полюбились сильно, округу объезжал — и ратникам тренировка, и люди увидят выборных детей боярских в крепких бронях да на добрых конях, а это тоже важно. Люди должны видеть кто за них сражаться станет, и воины эти должны выглядеть более чем внушительно. А кто у нас внушительней выборных детей боярских из конных копейщиков. Хованский же отговорился тем, что коли нет в нём лично особой нужды, так он делом займётся, а лясы точить в воеводской избе не про него. Но и двух князей мне вполне хватило как свидетелей, люди он проверенные и уважаемые.

Усадив их за стол, я быстро рассказал в чём дело, и лишь после этого велел привести Ивана Ульянова, он же Джон Меррик, представителя Московской компании.

Назвать Меррика англичанином или аглицким немцем или немцем аглицкой земли язык бы не повернулся. В отличие от знакомого мне по меховой сделке лорда Горсея, Меррик-Ульянов носил русское платье, правда, светлую бороду стриг короче нежели у нас принято, ну да я вовсе ходил со скоблёным рылом, так что не мне судить.

— Приветствую вельможных князей, — поклонился нам Меррик, прежде перекрестившись на иконостас. — Не думал, что встречать меня будут столь важные господа.

— Так ты православный что ли? — удивился, правда, как мне показалось, всё же несколько наигранно, князь Мосальский. — На иконы крестишься, в храм тебя допускают даже к причастию.

— Крещён я католиком, — честно ответил англичанин, — если это имеет значение. Но почти всю жизнь прожил здесь, с детства ходил в церковь и привык креститься на иконы. Перекрещиваться не стал, это было бы лицемерием, ведь вернувшись на Родину я бы снова пошёл в католическую церковь. Однако вера моя в Господа Исуса Христа истинна, не то что у еретиков, всех этих лютеран с кальвинистами, потому меня к причастию допускают.

— Ловко, — признал Мосальский. — Хорошо же, что ты веры истинной придерживаешься, знать нам, как православным лгать не станешь.

— Истинный крест, — широко перекрестился Меррик, — не стану.

— Ну раз не станешь, — гостеприимно усмехнулся я, — так садись с нами за стол, отведай, чего Господь послал, а после честно поговорим о делах.

Аппетит у Меррика был отменный, да и мы от него не отставали. Ели побольше, пили поменьше. Чаще поднимали чарки с лёгким вином, выставленным на стол ради дорогого гостя, нежели со ставленным мёдом, а без здравиц все пили один лишь горячий сбитень. Он и пищеварению помогает и в голову не бьёт, как мёд. Наконец, насытившись, распустили пояса и усевшись поудобнее начали серьёзный разговор.

— Зачем ты из Вологды приехал, Иван? — спросил я у Меррика, называя его русским именем, чтобы показать, что мы как бы держим его уже за своего. Вряд ли купится, но попробовать всё равно стоит.

— Мой сюзерен, английский король Яков, — начал Меррик издалека, — озабочен чрезвычайным усилением Швеции, естественного конкурента моей Родины в торговле.

Он говорил вроде и по-русски, но я как будто снова в Вильно вернулся. Уверен, Меррик намерено сыпал иноземными словечками, чтобы его переспрашивали, что давало ему преимущество осведомлённости перед нами. Вот только я и до путешествия в Литву знал их, а Мосальский с Елецким молчали, предоставляя вести беседу с аглицким немцем мне.

— Войска третьего по счёту самозванца хозяйничают на севере, — продолжил, не дождавшись наших вопросов Меррик, — подбираются к самому Воскресенскому монастырю,[1] а оттуда до Вологды рукой подать. Казаки и стрельцы из ополчения, которое собирается в псковской земле, якобы для борьбы со шведами именем того самого самозванца и его малолетнего сына, насильно приводят к присяге деревни и остроги, собирают налоги и подати якобы на то самое ополчение. И им платят, пускай и неохотно, но платят, потому что ходят упорные слухи, что не дожидаясь весенней распутицы из Швеции приведёт войско на помощь генералам де ла Гарди и Горну сам король Густав Адольф. Тогда Псков окажется зажат между Новгородом, уже присягнувшим шведам и королевской армией, а значит скорее всего падёт. Весь северо-запад окажется открыт Густаву Адольфу.

— А значит, — добавил я, — он займёт Вологду и разрушит Архангельский острог. — И тут же без паузы поинтересовался: — А как чувствует себя мой знакомец лорд Горсей? Он ведь славно поживился на русском меху позапрошлой весной.

— Лорд Джером, — с достоинством ответил Меррик, — вынужден был покинуть Москву и Русское царство после свержения вашего родственника, князь Михаил. Московская компания сейчас, как это ни удивительно звучит, не имеет представительства в самой Москве.

— Очень жаль, — кивнул я с насквозь показным сожалением. — Однако, уверен, именно лорд Горсей отправил вас к нам. И какие же он дал вам наставления? Что вы хотите предложить нам?

— Конечно же, серебро, — усмехнулся в ответ Меррик, ни единым словом ни подтвердив ни опровергнув мои слова насчёт лорда Горсея. — Если шведы займут весь северо-запад, как ты верно заметил, князь Михаил, они отрежут Англию от торговли с Россией, скорее всего, сровняют с землёй Архангельский острог, лишив Русское царство выхода к морю. Мой сюзерен этим весьма озабочен, как я уже сказал, в начале нашей беседы. Он не хочет допустить этого, и потому готов поддержать ваше ополчение деньгами, а также воинами. Я уполномочен предложить вам поставить временный гарнизон английских солдат в Архангельском остроге и в Вологде, который позволит оборонить их от врагов. Также хочу сообщить, что в Лондоне уже готовится к походу в Архангельский острог английский корабль «Благодарение Господне» с казной и воинскими людьми на борту. Он пристанет в порту как только погода станет достаточно благоприятной для этого.

Новости, быть может, и не самые дурные, деньги нам будут нужны, однако сажать в Вологде и Архангельском остроге английских солдат, я желанием не горел. Потому что после их оттуда выковыривать придётся долго и очень тяжело. Ссориться ещё и с Англией, имея под боком такого врага, как Швеция нельзя, и если английские солдаты засядут в гарнизонах Вологды и Архангельского острога, штурмовать их не будет никакой возможности. И тогда Русское царство окажется отрезанным от моря, как если бы эти земли заняли шведы, только без прямого завоевания, просто кто контролирует город и острог, тот и будет диктовать условия. Так что соглашаться никак нельзя, но с другой стороны, что мы могли сделать отсюда, из Нижнего Новгорода? Корабль-то всё равно придёт и людей в Архангельском остроге высадит, и дальше останется либо воевать ещё и с англичанами, либо покорно взять их деньги и отдать им на откуп всю торговлю.

— Нам в ополчении будут нужны воинские люди, — осторожно начал отвечать я, — и каждого простого солдата мы готовы сделать десятником в пешей рати нового строя, а унтера — офицером, офицеру же дать под начало свой полк. Взять их на полное обеспечение и платить жалование серебром, без задержек.

— Ты готов платить английским солдатам английским же серебром, князь Михаил, — рассмеялся Меррик. — Более чем остроумно. Мне говорили о том, что ты весьма умён и поднаторел в интригах будучи в Литве, но я, признаюсь, не особенно верил. Думал, простая лесть. Но теперь, увидев тебя, понимаю, нет — это была правда.

— Сидящие без толку в тылу солдаты, — пожал плечами я, — нам не нужны. Каждый, кто способен воевать, и пуще того воевать по-новому, так как у нас, в Русском царстве, не привыкли ещё, на вес золота ценится. Потому и нужны нам солдаты короля Якова не в Архангельском остроге и Вологде, но в Нижнем Новгороде. Чтоб учили нашу пешую рать хитрости боя на долгих списах да единовременному действию на поле боя вместе со стрельцами. А коли захотят пойти воевать за нас, будем им плата в том размере, как я говорил уже. Солдату за десятника, унтеру — за офицера, офицеру же любому готовы мы полк дать, только б он его обучил для войны со свеями.

— Предложение весьма лестное, — осторожно ответил Меррик, — но принять его сам я не имею полномочий. Я вынужден вернуться в Вологду, а оттуда в Архангельский острог, чтобы при первой возможности отправить весть на Родину, сообщив о вашем предложении.

— Тогда исполать тебе, Иван, — усмехнулся я, — дел у нас великое множество и пускай общество твоё нам приятно, да надобно делать их, потому как они ждать не станут.

Меррик и сам поспешил откланяться, хотя ясно, никакой вести он домой не пошлёт. Просто потому что первым кораблём из Англии, что прибудет в архангельскую гавань станет то самое «Благодарение Господне», о котором он говорил.

— Погостите ещё в воеводской избе, — заявил я князьям Мосальскому, — нужно позвать сюда ещё и Хованского Большего да Кузьму Минина, без них дальше разговора не будет.

— Отчего ж? — удивился Елецкий. — Отбыл себе Ульянов и Бог с ним, зачем суету поднимать.

— От того, Фёдор Андреич, — ответил я, — что раз с нами уговориться легко не вышло, тот Ульянов во псковскую землю отправится так скоро, как только сумеет. Думаю я, Трубецкой с Заруцким артачиться не станут, и серебро его возьмут. Оно им не меньше нашего нужно, а до Вологды и Архангельского острога им и дела нет. Лишь бы только вора своего снова в цари протолкнуть да на престол московский посадить.

Остальных князей и воевод звать не стал, и так пришлось для Зенбулатова грамоту писать, чтобы показал её Хованскому, иначе тот отказывался ехать в воеводскую избу.

— Что такое стряслось, Михайло? — ввалившись в наши палаты прямо в шубе, пахнущий холодом и раздражением, прогремел князь Хованский прозваньем Бал. — Знаю я, что был тут аглицкой немчик, да видать убрался несолоно хлебавши, говорят, уже укатил с первым же обозом. Чего меня за чуб тащить было?

Я коротко рассказал ему о предложении Меррика и своих опасениях насчёт того, куда тот отправился.

— Скверно дело, — проговорил князь Хованский, усаживаясь на лавку и скидывая за спину шубу, которую тут же подхватил слуга, — скверное, — повторил он, выпив полную чарку горячего мёда. — Трубецкой с Ивашкой Заруцким серебришко аглицкое возьмут, не побрезгуют, тут ты, Михайло, прав. А что в Вологде да Архангельском остроге аглицкие немцы крепко засядут им плевать. Что им Вологда, что им Архангельский острог, им бы на Москве удержаться, коли сумеют войти туда, а до украин разных и дела нет, хоть гори они синим пламенем.

— А когда, Кузьма, — обратился я к Минину, который пришёл раньше Хованского и появился не так эффектно, — в Архангельский острог прибывают аглицкие корабли?

— Незадолго до Вознесения Господня[2] обыкновенно, — без особой уверенности ответил Минин. — Как лёд сойдёт с Двинской губы, так и появляются их корабли там. Этак ещё со времён Иоанна Васильича повелось.

— В самое время удобное, — прокомментировал Елецкий. — И распутица кончилась уже, и война вряд ли начнётся.

— Значит, тогда в Архангельский острог прибудут люди от Трубецкого с Заруцким, — кивнул я. — Надобно нам их опередить, взять ту казну, что привезёт аглицкий корабль, воинских же людей, что на нём прибудут, перекупить, чтоб к нам на службу пошли, а не остались торчать там да в Вологде гарнизоном.

— Татьбой, выходит, будет то серебро брать, — без особого энтузиазма высказался Хованский. — Оно, конечно, на доброе дело, да только татьба всё же…

Понятно, далеко не все живут по принципу цель оправдывает средства и краденные деньги редко идут во благо, даже если цель едва ли не святая. Однако у меня было что ответить на это его возражение.

— Так ведь не воруем серебро, — сказал я. — Ульянову я не отказал и серебро аглицкое мы возьмём не татьбой, а на своих условиях. Ежели воинские люди не пойдут к нам служить, так мы их вместе с серебром обратно спровадим из Архангельского острога. Долго там их корабль торчать не будет, разгрузится-загрузится и уйдёт себе восвояси.

— Это ежели не станет палить из пушек, — рассмеялся Хованский. — А ну как станет, что тогда делать? — вопрос он задал уже вполне серьёзным тоном.

— Не станет, — вместо меня ответил Минин. — Видал я аглицких немцев, они люди ушлые и вовсе не глупцы. Для чего им Архангельский острог из пушек ломать? Он им целёхонький нужон, потому хотят его ото всех оборонить и посадить там своих ратных людей.

— В таком разе, — согласился с доводами опытного купца, имевшего дело и с англичанами тоже, князь Хованский, — надобно решить, кому в Архангельском городе засесть до прибытия аглицкого корабля. Люди надобны верные и такие, чтоб к нам раньше времени верёвочка не потянулась. А пуще всего командир им нужон самый что ни на есть крепкий, который людей удержит и когда надо пойдёт с ними на дело.

— Вот и подыщи такого, Иван Андреич, — заявил я.

— Вот уж спасибо, Михайло, удружил, — вздохнул неожиданно озадаченный мной Хованский. — Можно, конечно, Валуева отправить, да только пропадает на пушечном дворе, да и знают все, что он твой человек теперь, Михайло. Так что поискать придётся.

На этом наш совет закончился. Хованский выпил ещё чару мёда и ушёл. Мосальский с Елецким тоже не задержались. Меня же ждали новые дела, которые стремительно копились, пока мы разбирались с вологодским гостем.

[1]Имеется в виду Череповецкий Воскресенский монастырь — мужской монастырь, существовавший у слияния рек Ягорбы и Шексны в XIV—XVIII веках. Из монастырского посада в XVIII веке возник город Череповец

[2]Вознесение Господне, часто просто Вознесение (греч. Ἀνάληψις τοῦ Κυρίου; лат. Ascensio Domini) — событие новозаветной истории, восшествие Иисуса Христа во плоти на небо, а также установленный в память этого события и обещания о Его втором пришествии переходящий христианский праздник, который отмечается в 40-й день по Пасхе и всегда приходится на четверг. В 1612 году оно приходилось на 21 мая