Противу други своя

* * *

Правда, до Холмогор, а оттуда и до Архангельского острога дорога шла спокойно, но службу несли по пути и люди Терехова, и купеческие охранники уже по всей строгости, будто в военном походе.

В Архангельском же остроге Терехов распрощался до поры с купеческими охранниками и остался со своими людьми на постоялом дворе ждать прибытия аглицкого корабля. Вот тогда-то и начнётся его работа, ради которой он покинул Нижний Новгород. Теперь оставалось только ждать аглицкого корабля, ради которого он и прибыл сюда.

Ждать оказалось недолго, но скучновато. Архангельский острог, выстроенный около Михайло-Архангельского монастыря, был местом строгим и разгуляться здесь не вышло бы. Даже в кабаке ещё указом Грозного, по чьему приказу был заложен острог, хлебного вина наливали лишь по две чарки утром и вечером, в остальное же время разговляться можно было разве что пивом да по воскресным дням и праздникам ставленым мёдом. Не особо разгуляешься, тем более что корчма одна и почти пуста бывает покуда не прибудет корабль из аглицкой земли. Тамошним немцам наши законы вроде как не указ, они хлестали хлебное вино чуть не вёдрами, и зная об этом Терехов вздыхал про себя, что нет возможности ни за какие деньги добраться до богатых запасов кабатчика. Тот блюл свято закон, само собой, не из любви к нему, а потому что пропивающиеся до порток аглицкие немцы принесут куда большую деньги нежели русские дети боярские.

Вот и скучал Терехов со своими людьми от Вознесения почти до самой Троицы, время для него тянулось от утренней чарки до вечерней. Более никак себя развлечь в Архангельском остроге, где кроме стрельцов, не особо понимавших кому служат и получавших кормовые от монастыря да вологодских купцов да, собственно, монахов никого больше и не было. За два дня до Троицы в архангельской гавани ударила пушка, и тут же едва ли не всё население острога бросилось на берег. Не отстал от остальных и Терехов да и люди его.

Таких кораблей ему не доводилось видеть никогда. Все ладьи и прочие суда, какие он видал прежде казались настоящей мелочью в сравнении с этим гигантом. Он шёл под парусами, без вёсел, следуя за малым ялом, где сидел провожатый, подающий сигналы. Без него войти в архангельскую гавань даже по полной воде было бы слишком опасно.

— Да он же сажен пятьдесят будет длиной, — произнёс кто-то рядом с Тереховым с характерным местным выговором.

— А пушек, пушек-то сколько, — запричитала какая-то женщина, — страсть. Ежели примется палить по нам, так ить ничего не останется от острога-то.

— Цыц ты, дурища, — осадил её первый. — С чего бы аглицким немцам по нам палить, они ж торговать приехали.

— Ой страсть, — повторяла женщина, — ой страсть-то какая.

— Знаем мы, какая у вас бабья страсть, — раздался глумливый хохот. — Ждёте когда вам немцы юбки задерут.

Шутника поддержали, а стоявшая неподалёку от Терехова женщина перестала причитать и быстро-быстро закрестилась на крест деревянного Михайло-Архангельского собора.

— Замолкни, охальник, — осадил хохотуна дюжий монах, который видно мог слова свои строгие и крепким тумаком подтвердить. Хохотун тут же умолк, видно, всё понял сразу и лишних слов ему не понадобилось.

— А ну разойдись! — заорал разом на всех стрелецкий голова, с которым Терехов уже свёл знакомство, угостив того пару раз в кабаке. — Разойдись, кому сказано! Не то прикладами погоним!

Народ начал расходиться. Тем более что на чудной корабль, пока он будет стоять в гавани острога ещё насмотрятся, а работу никто не отменял. Терехов же остался, как и его люди.

— А ты чего встал, Владимир? — глянул на него голова. — Дел больше нет, чем тут торчать?

— Да вроде и нет, — пожал плечами тот. — А вроде и есть.

— Это как так? — удивился стрелецкий голова.

— Сейчас сюда товар повезут, что я сговорил охранять, — пояснил Терехов, — по уговору с вологодскими купцами, покуда он на борт аглицкого корабля не попадёт. Вот и придётся торчать здесь все дни, что грузить-разгружать корабль тот будут.

Он развёл руками, всем видом своим показывая, что и сам не рад да деваться некуда. Стрелецкий голова хотел было сказать что не положено, да только властью в округе давно уже были вологодские купцы, а ссориться с ними ему совсем не с руки. Он и махнул на всё, не став ничего говорить Терехову. Да и тот со своими людьми сидел тихо, вместе со стрельцами наблюдали они как с корабля на ялике, где вож сидел, прибыл в Архангельский острог пышно разодетый аглицкий немец. Его встречали люди вологодских купцов и тут же потащили гостей в дом, выстроенный специально для прибывающих аглицких и прочих заграничных купцов. Всю зиму он стоял холодный и лишь когда на Двинской губе с треском вскрывался лёд, его начинали топить, прогревая к прибытию дорогих гостей.

— Это капитан ихний, — охотно пояснил Терехову стрелецкий голова даже прежде чем тот успел вопрос задать, — кормчий, сталбыть, так у них зовётся. Он поговорит с купеческими людишками, а после сойдут на берег аглицкие приказчики из компании ихней. Вот тогда и начнётся торговлишка. Да не пирогами вразнос, понимать надо какая.

Он поднял палец, как будто это могло придать его словам дополнительный вес.

— Большая торговля, — согласился с ним Терехов. — Ради мелкой такой здоровенный корабль гонять не стали бы.

— Да впервые такой дивный приплыл, — ответил голова. — Обыкновенно-то тоже большие приходили да только поменьше всё ж и не такие пышные. А этот как будто военный корабь-то, а не торговый. Вона и правда пушек сколь, во всём нашем остроге помене будет, наверное.

Терехов уже пересчитал пушки корабля, по крайней мере те, что были на виду. По его прикидкам выходило никак не меньше пяти десятков, действительно, Архангельский острог, даже с Михайловским монастырём таким количеством вряд ли мог похвастаться.

Однако довольно быстро стало ясно, что дело идёт совсем не так, как говорил опытный стрелецкий голова. В этот раз не только корабль другой пришёл, но и события стали разворачиваться совсем по иному.

Вскоре после прибытия на берег капитана с борта аглицкого корабля отвалили несколько больших лодок, в которых сидели крепкие парни. Опознать в них ратных людей мог бы и ребёнок, не то что стрелецкий голова.

— Это ещё кто на мою голову? — вздохнул он, поднимаясь на ноги. — Кой чёрт их сюда несёт-то?

Ответы на оба вопроса знал Терехов, но делиться не спешил. Вместо этого он подал знак своим людям, чтобы готовились. Сейчас начнётся то ради чего они проделали весь путь из Нижнего Новгорода и рисковали жизнью, охраняя добро вологодских купцов-толстосумов, ни ломанного гроша не давших на дело ополчения.

— Тут сидите, — велел голова Терехову, сам же оправив кафтан, махнул десятникам, чтобы собирали людей.

Но прежде чем он успел подойти к причалам, откуда-то из города примчался купеческий человек. Одет хорошо, сразу видно, на хорошем счету у хозяина и выполняет для него самые важные поручения. Он подскочил в стрелецкому голове и тут же принялся что-то втолковывать ему. Голова сопротивлялся, раз даже замахнулся, но так и не ударил, опустил руку и дальше кивал в ответ на слова купеческого человека. Тот же быстро сунул за пояс голове мешочек, потом ещё один, чуть побольше. Голова тут же стал весел и махнул стрельцам, чтобы возвращались по местам.

— Ратные люди, — пояснил зачем-то голова Терехову, как будто сам перед собой оправдываясь, — немцы аглицкой земли будут добро аглицкое охранять да денежки, которыми за наше добро уплочено будет. Время такое, — развёл он руками, — не верят нам. Оно и понятно, отплывали они от своих берегов у нас вроде как царь был, а теперь и вовсе никакого не осталось.

— И что сказал тебе тот купеческий человек? — поинтересовался Терехов.

— Чтоб ни во что не вмешивался, — пожал плечами голова. — Что бы ни происходило, ни во что не лезь, так он сказал.

— Вот и не лезь, — усмехнулся Терехов, и сам направился к причалам, куда уже поднимались с лодок аглицкие ратные люди.

С первой же выгружали пару большие тяжёлых сундуков, видимо, то самое серебро, которое Ульянов-Меррик обещал князю Роще Долгорукову.

— Есть тут кто русскую речь понимает? — первым делом поинтересовался, подойдя поближе Терехов.

Ответом ему были удивлённые взгляды. Аглицкие немцы явно не рассчитывали на такой приём. Один из начальных людей их подошёл к Терехову, встал напротив него, он был ничуть не ниже ростом, да и в плечах не у́же. Ратник аглицкий что-то сказал ему, но Терехов в ответ только плечами пожал, не понимаю, мол, ни слова. Аглицкий немец попробовал ещё два наречия, но Терехов вновь и вновь в ответ только пожимал плечами. Ни единого слова он не понимал.

Тут за спиной его раздался дробный перестук копыт. На замощённую деревянными плахами площадь перед причалами въехал верхом сам Иван Ульянов, он же Джон Меррик, полномочный представитель Московской компании.

— По какому праву ты задерживаешь этих людей? — тут же накинулся он на Терехова, едва спрыгнув с седла.

— Никого не задерживаю, — развёл руками Терехов, — интересуюсь просто, кто тут по-русски говорит.

— Никто, — уверенно ответил Меррик. — Что тебе нужно от этих людей?

Он явно ехал встречать их и не был готов к появлению Терехова. Потому говорил первое, что придёт в голову.

— Так ты их сам князю Скопину предложил, — усмехнулся Терехов, — вот я и пришёл за ними да за серебром обещанным ополчению нашему.

— Не князю Скопину, — отрезал Меррик, — да не ополчению вашему, что только выступило из Нижнего Новгорода, но тому, кто уже ведёт войну со свеями и бьёт их.

— Если ты про Рощу Долгорукова, — снова усмехнулся Терехов, — так он вор раз с вором псковским связался и крест ему целовал. Негоже чтоб серебро твоё да ратные людей попали к ворам.

— Hey, lads!..[1] — крикнул было ратным людям Меррик, но тут же засипел сдавленным тяжёлой пятернёй Терехова горлом.

— Не ори, друг ситный, — притянув его поближе, прямо в самое лицо проговорил тульский дворянин. — Моих людей на причале десятка два, а стрельцы коли свара затеется тоже за нас встанут. Не останутся в стороне коли православных смертным боем бить начнут немцы. Проваливай отсюда, Иван Ульянов, ежели тебе жизнь дорога. Я сам с аглицкими ратными людьми переговорю.

Тут он отпустил Меррика, с силой оттолкнув от себя. Тот прошёл по инерции пару шагов, упал на доски, но тут же поднялся. В драку кидаться не стал, вместо этого рассмеялся.

— Думаешь, я тебе грозить стану? — отсмеявшись, выдал Меррик. — То серебро уже не моё, не королевское, но вологодских купцов, что ссудили деньгами князя Долгорукова. Откуда бы у него деньги платить детям боярским, с которыми он в псковскую землю ушёл, взялись?

— Вот пускай с него да с тебя и взыскивают, — отмахнулся Терехов. — Тетеря, пошли человека в острог, пускай приведёт дьяка или монашка, что аглицкую речь понимает. Мне с этими соколами переговорить надо.

Меррик поспешил убраться подобру-поздорову, понимая, ничего у него здесь, на причале, не выйдет. Придётся иначе действовать, но как именно он и сам пока не очень понимал. Но стоило ему убраться, как к Терехову подошёл стрелецкий голова.

— Ты чего тут такое удумал, а⁈ — в гневе спросил он. — Что за непотребство творишь, я тебя спрашиваю⁈

— Слушай, голова, — положил ему тяжёлую руку на плечо тульский дворянин, — тебе ведь уплочено уже, чтобы ты ни во что не вмешивался. Вот и сиди себе. Никаких непотребств нет. Сейчас сундуки погрузят на подводы, люди в телегах рассядутся и мы укатим из твоего острога. Больше ты о нас и не услышишь.

Стрелецкий голова решил, что лучше не лезть в это дело. Себе дороже выйдет, наверное. И снова убрался подальше о причалов.

Дьяка Тетеря сыскал быстро. Был он молод совсем, едва-едва только усы пробились да жиденькая рыжая бородёнка.

— Какую речь разумеешь? — строго спросил у него Терехов.

— Аглицких немцев да германской земли да шкотских немного да датских ещё, — ответил тот.

— Тогда переводи им что скажу, — велел Терехов грозно, — коли сладится всё с нами поедешь. Родине послужишь словом и делом.

Паренёк как будто только и ждал этих слов. Юноше совсем не хотелось до конца жизни торчать у чёрта на куличках, когда жизнь-то как раз и проходит мимо. И стоило Терехову начать переговоры, он тут же принялся бойко и даже сохраняя интонации говоривших переводить.

Высадившиеся уже в полном составе аглицкие немцы с интересом слушали дьячка, их предводитель, назвавшийся капитаном Джеймсом Хиллом, сперва торговался с Тереховым прямо на причале, а после тот увёл его в кабак вместе с другими начальными людьми. Простые же ратники остались греться на не особенно тёплом майском солнышке вместе со стрельцами и детьми боярскими из отряда Терехова.

— Стольник, водки! — выкрикнул Терехов, едва они с аглицким капитаном переступили порог. — Мне и гостю заморскому!

Стольником звали хозяина кабака и было то его имя, фамилия и просто прозвище никто не знал. Но ему самому нравилось, когда его звали громкими в подпитии голосами, как будто он и правда стольником был.

— Ты еще, воевода, — уважительно поклонился он, — свою чару не испил ещё, но более одной не налью. Приказа нарушить не могу.

— Да мне-то что, — отмахнулся Терехов, — ты главное гостю налей. Гостя-то уважить надобно!

— Без этого никак, конечное дело, — закивал Стольник и быстро выставил на стол перед ними две посеребрённых чарки с водкой. — Уважить заморского гостя надобно.

— Ну, гость дорогой, — поднял чарку Терехов, — за встречу нашу!

Наёмник был не дурак выпить и даже не поморщился проглотив хлебное вино.

— Да ты закусывай, — посоветовал Терехов, — закусывай скорее.

Тут надобности в дьяке-толмаче не было, всё и так понятно.

— Стольник! — тут же вскричал Терехов. — Водки!

— Тебе уже нельзя, воевода… — попытался возразить тот, однако Терехов перебил его.

— А ты наливай только гостю по две чары, — бросил он на стол серебряную деньгу.

Стольник поколебался, но деньгу забрал — уж больно щедро заплачено, да и подносит он вроде как аглицкому гостю, что разрешено, а кого тот гость угощает, его дело. Хозяин кабака в него влезать не собирался.

Чем больше пили Терехов с капитаном Хиллом, которого тульский дворянин уже после третьей чарки стал запросто звать просто Яковом, тем меньше им требовались услуги толмача. В сильном подпитии оба ратных человека начинали понимать друг друга, не понимая слов. Им достаточно было жестов и интонаций, и только когда Терехов разрождался длинными тирадами, молодой монах начинал переводить.

— Вот ты человек умный, сразу видать, — говорил Терехов и после перевода Хилл кивал ему в ответ, — сам рассуди. Серебро, что вы в сундуках привезли, вам не пойдёт. Его Иван Ульянов из Московской компании уже обещал вологодским купцам, что деньгу ему дали. А кто вам платить станет, когда вы тут да в Вологде и в Холмогорах станете? Кто кормовые даст? Вологодские купцы разве что. А ты сам как мыслишь, много они дадут?

— Купцы умеют деньги считать, — задумчиво и вроде как невпопад отвечал Хилл, — впроголодь держать не станут. Нам обещали платить жалование, но будут ли… Купцы считают деньги и понимают, нам некуда деваться, даже без жалования останемся сидеть здесь…

Несмотря на выпитое мыслил аглицкий капитан вполне трезво, как и Терехов.

— Так давай, Якоб, — заговорщицки склонился к нему тульский дворянин, — серебро то заберём. Ульянов его прежде вологодских купцов обещал воеводе ополчения князю Скопину, тот согласился его взять, ежели ты со своими людьми не в Архангельском остроге да Вологде с Холмогорами торчать будете, но пойдёте начальными людьми в ополчение.

— И кто тогда нам будет платить? — тут же задал самый интересный для него вопрос Хилл.

— Нижегородские купцы и ещё купцы Строгановы, что за Урал-камнем дело ведут, — ответил Терехов и прежде чем Хилл начал возражать, продолжил: — Они всем миром приговорили, сколько платить простому ратнику, сколько конному, сколько начальному человеку, десятнику, сотенному голове и всем прочим. Твоих людей князь Скопин обещает сразу начальными людьми поставить, простых ратников десятниками, десятников сотенными головами, а тебе да ежели захочешь может и полк дать.

— А солдаты у него откуда? — не понял Хилл, удивлённый до крайности не столь щедростью предложения, сколько не понимающий, где в этой дикой стране нашлось столько солдат, которыми он и его люди могли бы командовать.

— Так ополчение же, — развёл руками Терехов. — Набрали всех кого смогли. Там и дети боярские пустопоместные и беспоместные, да и чёрного люда много, кто не желает горе на земле мыкать да спину гнуть. Их всех поверстали в ратники, которых зовут солдатами. Даже, говорят, из гишпанских немцев командиры есть.

— Испанцы, — насторожился Хилл. — Только чёртовых папистов мне не хватало.

— Да какая разница, как кто Богу молится, — отмахнулся Терехов, и тут же поднял чарку, чтобы быстрей его промашка забылась. — Я вот православный, а есть у нас татаре, так те вовсе басурмане некрещёные. Всем места в ополчении хватает.

Увидев, что очередной кувшин опустел, Терехов тут же заорал на весь кабак раненным лосем, да так что сидевшие за другими столами подпрыгнули.

— Стольник, ещё водки гостю заморскому!

Они выпили ещё по одной и чтобы совсем не захмелеть, несмотря на лужёный желудок, Хилл взялся за квашеную капусту с клюквой, которая ему очень понравилась.

— Да свеи же вроде не одной с вами веры, — припомнил Терехов.

— Лютеране ещё хуже папистов, — признал Хилл. — Охвостье Сатаны вот они кто!

Монашек не стал переводить вторую часть его фразы, лишь перекрестился, услышав её, и Терехов за ним следом.

— Вот и станем бить тех лютеран, — кивнул тульский дворянин. — Да что же тебе, ратному человеку, за радость торчать в остроге, когда война идёт⁈ — сжал могучий кулак Терехов. — Для того ты в солдаты пошёл, чтобы штаны просиживать, когда другие бьются.

— Джеймс Хилл никогда от битвы не бегал! — решительно заявил аглицкий капитан. — Особенно если за неё хорошо платят. Так напомни мне, Вольдемар, сколько твой герцог Скопин будет платить мне и моим людям?

Вот тут Терехов понял, что аглицкий немец попался. Он уже согласен, теперь только прикидывает на каких условия будет служить и получится выторговать получше. Вот только торговаться он будет уже с князем Скопиным или Хованским-Балом, а Терехову теперь надо доставить всех аглицких немцев вместе с серебром в Ярославль, как было велено.

Вечером того же дня большой обоз из нескольких телег, подготовленных для соотечественником Ульяновым-Мерриком и силой взятых правда без боя тульским дворянином, и отряд аглицких ратных людей в сопровождении конных дворян Терехова покинул Архангельский острог. Проводив его стрелецкий голова перекрестился, сбыли с рук, теперь всё как прежде будет, скучно и сонно, безо всякой смуты.

[1] Эй, парни!… (англ.)