Противу други своя

Глава семнадцатая Торопливая война

Все спешили, гнали коней, понимая, если не управиться до начала весны, до таяния снегов, то войны никакой не будет. Даже в этом суровом северном краю, где снега тают позже. И тут у лёгкого на ногу войска самозванца, возглавляемого Трубецким и Заруцким было преимущество. Большую часть его составляли конные казаки, и донцы, пришедшие из-под самого Воронежа, снова последовав за атаманом Заруцким, местные городовые казаки, не слишком уступавшие им в этом. Они забрасывали городовую службу, садились на коней, каких смогли добыть себе, а как добыли, не важно, никто в войске царя Дмитрия о том никого не спрашивал, есть конь и хорошо, да и ехали отрядами или по одиночке к Ивангороду, обходя те острожки, где стояли верные псковскому правительству, предавшемуся свейскому королю, силы. Но не одни только казаки были в войске самозванца, которого всё реже звали вором, и всё чаще именовали царём. Стрельцы Трубецкого никак не могли поспеть за лёгкими казачьими отрядами, тем более что везли с собой целый гуляй-город, без него воевать свеев в поле они отказывались.

— Зачем мы эту дуру тащим, — возмущался что ни день Заруцкий, — он неё только морока одна.

— Нам Пскова не взять, — отвечал неизменно Трубецкой, — наряда нет такого, да и мастеров осадного дела тоже. Стрельцы столь угодно могут в закопях да турах сидеть, а всё без толку. Свеи же Ивангород да и любой другой из тех, что крест царю нашему целовали, возьмут легко. И наряд у них для этого есть, и ратники свейские да немецкие тому выучены добро. Потому надобно в поле от них отбиваться, тем паче, они того же хотят.

Заруцкий, помня разгром войска Грани Бутурлина под Торжком, положа руку на сердца, побаивался сходиться в большом бою со свейским войском. Это уже не малые силы Делагарди, да ещё и подробленные меж Москвой и Великим Новгородом, это королевское войско, силища. С ним, поди, и князь Скопин-Шуйский не совладает. Потому лезть на него в поле считал едва ли не безумием, вот только поспорить с Трубецким не мог — воевода был во всём прав.

Тем более что и третий царь, которому служил Заруцкий, поддерживал своего воеводу. Послушавшись настоятельных требований жены, самозванец, решил последовать за войском, как будто лично возглавлял его. Он даже торчал на всех советах, иногда даже сам встревал, конечно, оба воеводы слушали «царя», даже соглашались с ним, на деле пропуская слова мимо ушей. Самого его это вполне устраивало.

— Из похода, — наставляла перед отъездом из Ивангорода Заруцкого Марина Мнишек, вызвав того, когда атаман едва ли не ногу в стремя ставил, — благоверный мой третий вернуться не должен. Ты уж, Иван, сам думай как ему вернее помереть, отравиться чем или от пули в бою, лучше бы так, конечно, но я понимаю это сложно. Но помни одно, этому самозванцу царём не бывать, а вот сыну моему — быть. Запомни это как «Отче наш», Иван, сыну моему, Ивану Дмитриевичу, быть царём всея Руси и никому другому.

Хотел было сказать ей Заруцкий, что Ивашку уже на московский престол хотел сам король Жигимонт Польский посадить, да не вышло. Но смолчал. Сам атаман понимал, не нужен больше царь, когда в стане его царица с царевичем, зажился вор Сидорка или расстрига Матвей или ножовщик новгородский на этом свете, пора ему к двум первым ворам отправляться. Трубецкой если и не знал об этом разговоре, то всё равно мнение насчёт третьего «царя Дмитрия» имел схожее, а потому помехой не станет.

— Надо лишь выбрать где нам сподручней будет сойтись со свеями, — было одно из таких замечаний самозванца, вроде и толковое, но Заруцкий с Трубецким и без него это понимали.

— Под Гдовом встать надо, — решительно настаивал Трубецкой. — До него только обоз с гуляй-городом дойдёт вовремя. А там его поставим и пускай идёт на нас сам король свейский. Будут ему там вторые Молоди.

— Это если он за Маслогостьем[1] не уйдёт прочь от озера,[2] — возражал ему Заруцкий, — да и не обойдёт нас стороной. Тогда ему прямая дорога на Ям, а оттуда на Ивангород.

— Говорил уже, Иван, — вздыхал Трубецкой, — король свейский не города малые брать идёт, а нас воевать. Города да остроги сегодня нам крест целуют, завтра ему, потому как деваться там людям некуда — за кем сила, тому и присягают. Всё войско его великое да вместе с псковскими да новгородскими детьми боярскими не за-ради Ивангорода да Яма вышло в поход. Ему нас побить надобно, а не города переметчивые занимать, с которых полушки не выжмешь, и ни единого человека в войско не возьмёшь.

Снова во всём прав был Трубецкой, но не по нраву Заруцкому было стоять. Как всякий казак он любил войну лихую, чтобы с набегами, загонами, травлей, рубкой сабельной и обязательно богатым прибытком после схватки. Тут же ничего подобного не ожидалось, а напротив ждала битва тяжёлая с сильным врагом, не сулящая прямо сейчас никакой выгоды. Цель великая она впереди, и дойдёт ли до неё сам атаман, бог весть, и всё же не хотелось больше Ивану Заруцкому оставаться в памяти как тому, кто лишь ложным царям служил. Ежели удастся всё же своего на московский престол поставить, совсем иначе его помнить будут. Не вором да воровским прислужником, но спасителем Отечества, никак иначе. Вот только этой мыслью и держался атаман. Не разбой и воровство творил он и его казаки, но отчизну спасали, а ради неё и потерпеть нужду да кровь можно и нужно. Так от сам говорил казачьим старшинам, когда те приходили от своих станиц[3] с вопросами неудобными, отвечать на которые Заруцкий страсть как не любил.

— Веди стрельцов на Гдов, — кивнул он, — а я своих казаков в разгоны пущу. Пущай они посильней потреплют свеев да немцев, да вызнают побольше о силе их.

В углу большой съезжей избы, где проходил очередной совет трясся от страха, не в силах и слова вымолвить «царь Дмитрий Иоаннович» третий уже по счёту, хотя это ещё как считать…

[1] Серёдка — село в Псковском районе Псковской области России. Административный центр Серёдкинской волости Псковского района. До 1916 года именовалось Маслогостицы или Маслогостицкой губой

[2] Заруцкий говорит о Псковском озере

[3] Станица — на южных границах Московского государства для их защиты (польская служба, то есть служба в поле) организовывались станицы и сторожи — мобильные отряды служилых людей. Каждую станицу возглавлял станичный голова