Противу други своя

* * *

Королевское войско покидало Псков также громко и весело, как и входило его. Его собрались провожать не только большие люди, обрядившись, несмотря на спавшие уже морозы, в бобровые и собольи шубы, но и простой народ, люди меньшие, те, кто своими руками делает богатство лучших людей. Всем хотелось, чтобы свейская армия поскорее убралась из города. И не только из-за кормовой подати, которой сразу же обложил Псков новый хозяин, её-то и после ухода армии никто не отменит, но из-за слишком уж большого количества чужаков, шатавшихся в городским улицам. Конечно же, и прежде в торговом Пскове, ничем не уступавшем «брату старшему», было много самых разных немцев, и свейских, и скотских, и аглицких, и датских, и голландских, они селились в своих дворах, и редко покидали их. Солдаты же и особенно офицеры королевской армии так себя не ограничивали, шатались по городу, напивались в кабаках допьяна, несмотря на Великий пост, приставали к бабам и молодкам. Правда, дальше распускания рук дело не доходило, вместе со стрельцами улицы патрулировали свейские солдаты с унтерами, которые живо приводили буянов в чувство. И всё же все в Пскове были рады, когда королевская армия красивым парадом покинула город. Да и поглядеть на это зрелище было интересно, тем более Великий пост, с развлечениями туговато, в кабак и в баню не сунешься, куда чаще в церкви бываешь, а тут есть на что поглядеть.

Бывалые люди вспоминали, что видели уже таких ратников, и конных, и пеших, когда князь Скопин-Шуйский от имени своего дядюшки, тогда ещё царя, заключил со свеями договор, и те прислали в Новгород своих людей. Вот также шагали по новгородским улицам диковинные пешие ратники с тяжёлыми пищалями да с долгими списами на плечах. Также стучали подкованные копыта коней, в сёдлах которых возвышались всадники, «сталью облитые», каких прежде не видали ещё на Руси, с пистолетами в ольстрах или карабинами на длинных ремнях. Но и тогда, и после таких немного, куда больше тех, что попроще, с диковинными названием хаккапелиты, и говором таким чудным, что их не все даже в собственном войске понимали. Зато в Пскове их что ни день поминали недобрым словом, потому что как людишки они оказались подлые, ругливые, драчливые, а главное до чужого добра охочие, похуже воровских казаков. Те хоть свои, православные, а эти совсем чужаки да ещё и лопочут чудно, не понять ни слова.

Под музыку, под трубы и барабаны уходила королевская армия из Пскова, оставляя его за спиной, и двигаясь к Гдову. Все понимали, именно там быть большой битве, и потому его величество спешил, отправив вперёд разъезды хаккапелитов и конные сотни новгородцев, которыми командовал младший воевода Василий Бутурлин Клепик. Псковские дети боярские, над ними король старшим поставил, как будто в насмешку, Василия Бутурлина Граню, тоже ушли вперёд. Как и новгородцы, они свою землю знали куда лучше хаккапелитов, и потому много уверенней противостояли казацким загонам. Сшибки происходили что ни день, то казаки порубят финских всадников, то псковские или новгородские дети боярские казаков, то финны-хаккапелиты воровским детям боярским такого жару зададут, что поминай как звали.

И всё же, несмотря на успехи, поход начался для королевской армии не слишком удачно. Потому что первым делом оттуда в полном составе дезертировали псковские казаки.

— Их отправили в дальние загоны, — сообщил генералу Горну (сам король присутствовал, конечно же, далеко не на всех военных советах, оставляя иные вопросы своим генералам и воеводам союзников) Василий Бутурлин Клепик, — как водится, потому что для иной службы казаки не слишком хороши. В загонах же от них больше всего толку.

— И они до сих не вернулись, — в мрачном голосе Горна не было и намёка на вопросительные интонации.

— Уже должны были, — кивнул Бутурлин-Клепик, — потому как провизии у них не достанет для такого долгого загона, а значит утекли казачки всеми станицами прямиком к вору.

Переводивший его слова дьяк замешкался на слове «станица», но нашёлся, назвав её сторожевым отрядом, что вполне подходило по смыслу. Но Горн и без него понимал значение многих слов русского языка, особенно прямо или косвенно относившихся к военному делу.

— Надо удвоить бдительность в отношении дворянских сотен, — непримиримым тоном заявил он. — Если дезертирство будет иметь место среди дворян, их придётся примерно наказывать. По всей строгости закона военного времени.

Бутурлин-Клепик отлично понимал куда клонит заморский воевода, однако в войске и без того нестроение великое, особенно в русской его части. Не особо-то хотели воевать православные со своими же, православными, не желали лить кровь за свейского короля. У иных дворян да детей боярских в воровском войске родичи были да кумовья, а уж знакомцы через одного. Свеи же всегда что для Пскова что для Великого Новгорода врагами были, и теперь принимать их как друзей и боевых товарищей мало кто в войске Мнихи-Одоевского желал. Сам князь редко со свейским воеводой Горном говорил, чаще отправлял Бутурлина-Клепика, худородный воевода боярину ещё в Новгороде надоел, в походе он, наконец, смог от него избавиться, скинув всё на верного Бутурлина.

— Это ежли ты, воевода Горн, — вступил в разговор присутствовавший на совете, проходившем в довольно комфортных условиях, в большой съезжей избе, весь верхний этаж которой занял король, второй Бутурлин, Граня, — на казнь родичей беглого намекаешь, то придержал бы коней. Быть может, в вашем, свейском аль немецком, войске так заведено, а у нас сыск сперва учинить надобно, а после ежели и правда беглый, а не убит где теми же станичниками, так штраф на семью наложить, а коли семьи нет, так на товарищей его, чтоб впредь беглецов держали хоть за пояс, хоть за узду, хоть за волосы. Кому ж охота платить за беглого. Семейный же тож трижды подумает, прежде чем бежать. Кому ж охота, чтобы жёнка да дети или родители в закупы[1] подались из-за его штрафа.

Выслушав перевод, Горн про себя посетовал, что теперь даже воинов удерживает не честь или кровь, но презренное серебро, однако вынужден был согласиться со вторым Бутурлиным, возглавлявшим псковских дворян. Так выходило намного эффективней.

— Вам стоит напомнить об этом своим людям, — заявил он, заканчивая военный совет.

Поход продолжался, армия шла к Гдову, однако всем было ясно, что она не успеет туда прежде воровского войска.

— Мы слишком полагаемся на пехоту, ваше величество, — говорил королю Горн, — в то время как войско самозванца более мобильно, потому что в основном состоит из конницы, причём куда более лёгкой, нежели наша.

— Зато куда хуже вооружённой, — заметил король, несмотря на молодость, он был вовсе не чужд военного дела и ещё принцем перечитал все книги по хитрости нового военного дела принца Оранского. Теперь же хотел опробовать их на практике, ведь если тому удалось победить прежде считавшиеся непобедимыми испанские терции, то с местными дикарями, вооружённый всей мощью новой военной науки, Густав Адольф справится играючи. По крайней мере, так думал он сам. — Даже хаккапелиты превосходят большинство из них вооружением.

— Их меньше, — покачал головой Горн, — и это решает дело, потому что не настолько мы превосходим московитов, чтобы побеждать лишь за счёт этого преимущества. Рейтары слишком тяжелы, они скверно сражаются против лёгкой конницы врага, к тому же мы идём по чужой земле, а для них они — своя, они знают её и пользуются этим знанием.

— А для чего нужны нам союзники, — мрачно заметил король, — если мы не можем положиться на них в борьбе с врагом?

— Нойштадтские и плесковские дворяне ненадёжны, — кивнул ему в ответ Горн, — они могут лишь отражать атаки, когда от этого зависит их жизнь, но на большее не пойдут. Для них это гражданская война, которая длится уже много лет, они устали от неё.

— И я пришёл в эти земли, — решительно заявил король. — Они согласились с этим, приняли наш порядок вместо своего хаоса, длящегося, как вы сами говорите, генерал, чёртову уйму лет. Почему же они по вашему мнению ненадёжны?

— Вас, ваше величество, — со всей честностью и прямотой отвечал Горн, — приняла городская верхушка. В Нойштадте генералу де ла Гарди пришлось возрождать их республику, чтобы было кому присягать вашему брату, и это, поверьте, ваше величество, было совсем непросто. В Плескове всё ещё хуже, и вы сами это видели. На нашей стороне слишком мало людей, они влиятельны, но здесь, в дикой стране, слишком силён дух примитивного коллективизма, и потому решение городской верхушки, магистратов, если угодно, может прямо саботироваться снизу. Это показали нам казаки, дезертировав из войска в полном составе.

Это был не слишком серьёзный урон королевской армии, однако он оказался прямо-таки щелчком по носу его величеству, и тот ещё думал, как на него ответить. Пока решил казнить всех казаков, что будут попадаться в плен, не разбираясь из Плескова они или нет, всех перевешать, чтоб неповадно было. Только так и можно вести себя в этой дикой стране, где уважают лишь силу. Господь свидетель, Густав Адольф хотел принести им порядок и настоящую цивилизацию, однако раз они желают саботировать его действия снизу, значит, и удар он нанесёт именно по этому самому низу. Но он послужит наглядным уроком всем остальным, и лучше бы им его выучить с первого раза.

— Я преподам этим зарвавшимся хамам хороший урок, — озвучил свои мысли король, — чтобы они его выучили назубок.

— Ты так уверен, твоё величество, — с сомнением поинтересовался у короля всегда присутствовавший на советах, где был король, князь Хованский и всегда старался вставить слово, показать свою значимость и превосходство над вторым псковским воеводой Граней Бутурлиным, — что вор встанет под Гдовом да даст нам бой там? Зачем ему вообще биться с нашим войском в поле? Все ж знают, что вы да немцы хороши в поле и побить вас будет тяжело, ежели вообще возможно.

Конечно же, дьяк переводил королю на шведский с обращением «на вы», которого русские не знали, отчего если послушать их, то выходило чудно для европейского уха. Ведь даже местные аристократы, князья и бояре, тыкают друг другу, будто знакомы тысячу лет или же не о какой вежливости понятия не имеют.

— Уверен, герцог, — милостиво кивнул ему король. Высокопоставленного генерала он жаловал, приблизив его к себе, собираясь сделать здешним наместником, а раз так, то пускай хоть немного наберётся культуры. Ему ведь после победы ещё не раз появиться в Стокгольме придётся. — Ваша же собственная разведка доносит, что его армия состоит не из одних только конников, но в ней много пехоты и большой обоз. А для чего это нужно, если не для полевого сражения? Или вы считаете, этот очередной царь Димитриус хочет осадить Псков?

Тут король не шутил, он и в самом деле хотел знать мнение воеводы Хованского, ведь тот разбирался в ситуации лучше генерала Горна. Горн, несмотря на богатый опыт войны в этих землях, не был их уроженцем, не понимал этого народа со всей его дикостью, граничащей с безумием, поэтому куда чаще король полагался на мнение именно московитских союзных генералов, что порой выводило Горна из себя.

— Пскова ему не взять, — покачал головой Хованский, дождавшись перевода, — только если ему город сам ворота откроет.

Будучи там первым воеводой, он не был уверен в городе, однако лучше самому это сказать, нежели с такими словами влезет новгородец Бутурлин-Клепик.

— Я ценю вашу честность, генерал, — кивнул король. — Но раз у фальшивого царя нет сил, чтобы взять Псков, кроме как изменой, он вряд ли вывел бы из Иоганштадта, — так на немецкий манер король называл Ивангород, — стрельцов и тащил с собой столь большой обоз, как доносит разведка.

— Трубецкой крепко науку воинскую от князя Скопина перенял, — уверенно заявил присутствовавший от новгородцев Бутурлин-Клепик, — и теперь, думаю, Гдов укрепляют. А в том обозе, что волочёт за собой в санях его войско, едет гуляй-город да такой, что остановить смог бы и баториеву рать.

Король шведский прежде уже не раз слыхал о вагенбургах, какими ещё двести лет назад гуситы останавливали рыцарскую конницу. Их весьма успешно применяли здесь, не просто ставя вместе повозки, но превращая их в настоящие передвижные укрепления, которые можно разнести лишь артиллерией. Если враг выставит против них нечто подобное, даже королевской армии придётся туго. Конечно, в поражение его величество не верил, слишком уж велико превосходство над местными горе-вояками, однако чего будет стоить победа, вот о чём всегда стоит помнить.

— В таком случае, — заявил он, — нам лучше поторопиться, чтобы успеть к этому Гдову раньше, чем враг там закрепится.

Эта война вообще вышла какой-то торопливой и суетной. Оба войска спешили к Гдову, чтобы занять более выгодные позиции. Разъезды сталкивались что ни день, рубились насмерть. Несколько раз король отправлял отряды рейтар, как он выражался «пощупать обоз», однако казаки и дети боярские, перешедшие на сторону самозванца обороняли его крепко. Последняя вылазка закончилась большой кровью, и пускай рейтарам удалось порубить прилично конных казаков и детей боярских, но отряд их в сотню с лишним полёг весь в попытке прорваться к обозу и подпалить его.

— Видать прознали как-то свеи про гуляй-город, — докладывал Заруцкому командовавший казацким отрядом, рубившимся со свеями, атаман Андрей Просовецкий, — потому и рвались так к обозу.

— Ну бы его к чёрту тот гуляй-город со всеми ему турами, — влез брат Андрея Иван Просовецкий, — висит он на нас тяжелей цепи. Коли б не он, давно бы уже в Гдове были.

— Не можно одной силой казацкой свея воевать, — гнул своё Заруцкий, понимавший в войне побольше лихих братов-атаманов. — Сколь казаков да детей боярских порубили их свейские всадники?

Оба Просовецких потупили взоры, слишком уж многих недосчитались после жестокой рубки. Да и раненных, что выбыли надолго, кого отправить в тот же обоз пришлось, многовато.

— Твоя правда, атаман, — кивнул Андрей Просовецкий, — крепкий народ эти свеи. Да только видал я их войско, немного у них таких всадников, что железом облиты. Всё больше таких же детей боярских да других, что в кожаных куртках, у кого и стальной шлем через одного. Они из пистолей лупят страсть как, но как до съёмного боя дойдёт, то мы их рубим.

— А ежели с пешей ратью сойтись? — спросил у него Заруцкий.

— Да пёс его знает, — честно пожал плечами Андрей Просовецкий. — Тех, что навроде стрельцов, порубим, ну если они за рогатками не встанут или не засеют поля перед собой «чесноком». А вот те, что с долгими списами… С ними чёрт знает как воевать. Не подъехать же даже, саблей только по той списе рубить, и то толку, мыслю, немного будет…

— То-то и оно, что немного, — проговорил Заруцкий, — потому и нужны нам стрельцы и гуляй-город. Не тот враг те свеи чтоб с ним воевать по-казацки.

— А как надобно с ними воевать-то, отец-атаман? — спросил у него Захар Просовецкий.

— Да пёс его знает, — сплюнул в сердцах тот, — как с ними воевать. Вот под Гдовом посмотрим.

Вот только все трое понимали, науку новой войны с неизвестным противником постигать придётся великой кровью.

[1]Закупы — категория зависимого населения в Древней Руси. В Древнерусском государстве свободные смерды, заключившие с феодалом особый договор (др.-рус. рядъ), становились рядовичами, которые делились на вдачей и закупов. Если рядович брал взаймы ссуду (купу), то на период отработки этой ссуды (деньгами, скотом, семенами) он селился на земле феодала со своим инвентарём (в законах также упоминается, что инвентарь мог дать и хозяин, правда, получивший нёс за их сохранность ответственность) и становился закупом или ролейным закупом (ролья — пашня). Положение закупа было близко к положению зависимого крестьянина. Согласно Русской Правде, хозяин не имел права на распоряжение личностью закупа, что было не характерно для рабов, но в то же время господин имел право наносить телесные наказания за проступки. Беспричинное избиение закупа хозяином каралось последнему штрафом как за избиение свободного. При попытке бегства закуп становился полным («обельным») холопом, однако он мог свободно уйти на заработки для оплаты долга