Противу други своя

Глава тридцать третья Предательство

Первыми ко мне примчались татарские мурзы. Впереди гарцевали на отличных конях, взятых в разграбленном шведском обозе Собака Еникей-мурза и Булай-мурза. Они теперь поглядывали на остальных сверху вниз, и не только потому, что кони у них были более рослые. Эти двое и богатую добычу взяли, и сабли кровью напоили, и потерь не понесли особых. В общем, есть чем кичиться перед менее удачливыми товарищами.

— Мурзы мои, — кажется, я даже произнёс эти слова с интонациями Калина-царя из фильма «Илья-Муромец», — вы хотели себе крови и богатого ясыря. Вот вам, — я широким жестом указал на поле, — берите всякого, кого не повязали наши ратники, с ними же в бой не вступать ни в коем случае. Поняли меня, мурзы?

Татары закивали, но не слишком уверенно. Запрет на стычки с ратниками из-за ясыря им не слишком понравился.

— Да незачем вам с другими спорить будет, — заверил их я. — Глядите сколько свеев разбежалось — всем хватит, ещё и на завтра останется. Гоните их до самого Торжка и дальше. Все они завтра уже будут только ваши! Важных и богатых тащите мне, я могу за иных хороший выкуп дать. С худыми же по своему разуменью поступайте. Хотите — тащите на аркане в Азов, хотите — приколите да бросьте покойника. Чем меньше их до Великого Новгорода дойдёт тем лучше будет. Поняли вы меня, мурзы мои?

Теперь они даже на то, что стали вдруг моими не особенно отреагировали. Больше всего они любили грабить и убивать, а теперь это можно будет делать невозбранно. Войск у врага считай что и нет, лови на аркан да режь кого хочешь, отводи душу. Чего же быть в печали!

Мурзы тут же раскланялись со мной, не слезая в коней, и поспешили к своим людям, чтобы поскорее начать жестокую татарскую потеху — выехать с ними в поле на охоту за рассеянными шведскими солдатами. Именно для этого я держал татар в резерве всю битву, даже во фланговый обход отправил одну лишь поместную конницу и два полка рейтар. Решить исход бой татары не смогли бы, а вот теперь уж развернутся во всю ширь своей жестокой степной души. Вряд ли до Торжка и тем более до Великого Новгорода доберётся хотя бы один из десяти пришедших под Тверь шведских солдат.

Едва убрались мурзы, как их сменил Ляпунов. Ехал он не один, конечно, в сопровождении нескольких дворян из Рязани, и одного очень хорошо знакомого мне человека. Лишённый доспеха, в одном лишь зипуне со следами не то панциря не то юшмана, но при сабле, меж двух поглядывавших на него без приязни детей боярских ехал Василий Бутурлин по прозванию Граня.

— Что ж ты, Граня, — глянул на него я, — был ты мне другом, ляшского короля едва не полонил, служил царю верой и правдой, а теперь вон где оказался.

Ляпунов обстоятельно рассказал мне где и как его люди пленили Граню.

— Ты ведь тоже верой и правдой царю служил, — усмехнулся в ответ Бутурлин, — да только чем он тебе отплатил за это? Вот и я не захотел за такие поминки служить ему, да и подался к тем, кто сильнее был.

— И новгородских купцов из-за этого пограбил, — добавил я, — и здесь же битву Делагарди проиграл.

— Купцы на моей совести, — кивнул Бутурлин, — так ведь ежели бы не я, тот же Делагарди бы их пограбил. Лучше уж когда свой, православный, берёт, а? — Никто его сомнительную шутку не поддержал. — А вот про бой под Тверью, там моей вины нет. Не хотел я вести войско супротив Делагарди, гиблое это дело было, так оно и обернулось. Никто за бояр воевать не захотел. Денежки-то брали, а кровь лить — дудки.

— Каков поп, — ответил я, — таков и приход. Сам знаешь, в каком нестроении у меня войско было, но ведь побили мы ляхов и под Клушиным, и под Смоленском, и под Москвой.

— И про то все помнили, — согласился Бутурлин, — да только помнили и кому какая за всё честь вышла после боя. Кто одесную царя Василия сидел, а кого к другим воеводам за стол усадили.

— Не в месте при царе честь, — отрезал я, и едва не добавил, при таком, каким мой дядюшка был.

— Оно может и так, — пожал плечами Бутурлин, — да на миру вроде этак выходит.

Я бы и дальше мог с ним спорить, вот только не знал, что делать с предателем. Клейма на нём ставить негде, так что вроде место Василию на первой же осине. Да только в этом столетии так вопросы решать нельзя. У него ведь родственник в ополчении, к слову, именно по моему приказу Граня к нему ездил, переманивать в войско детей боярских от второго вора в самую Калугу. Отпустить на все четыре стороны тоже нельзя — он как пить дать попадётся татарам и окажется или убитым или отправится пешком в Азов, а оттуда в Кафу на невольничий рынок. Такой судьбы я ему не хотел.

— Сей человек, — заявил келарь Авраамий, — ко всем винам своим ещё и руку готов был на святейшего патриарха поднять, когда отче Гермоген отказался благословить постриг царя Василия в монахи. Посему судить его надобно не одной лишь мирской мерой, но и духовной.

— В железа его, — махнул рукой я, — на соборе его вину установим по всякой мере, что мирской, что духовной, и там же приговор всей землёй вынесем. Противу земли и веры пошёл ты, Граня, вот и судить тебя сама земля станет.

Те же дворяне во главе с Ляпуновым, кивнувшим мне с явным одобрением, увезли Бутурлина. Даже саблю пока с пояса снимать не стали, знали — не станет он дёргаться и бежать, потому как с участью своей смирился уже.

А вот когда ко мне подъехал Иван Шереметев вместе со своими пленниками, я признаться едва с коня не свалился. Думал, такое бывает только в приключенческих книгах, но нет, как видно, удача в тот день была на нашей стороне целиком и полностью. Потому что посреди отряда конных копейщиков, возглавляемого Шереметевым, ехали верхом трое шведских рейтар в прочных чёрных доспехах. Двое поддерживали третьего, не слишком уверенно сидящего в седле. Наверное, не будь тех двоих, он давно бы свалился. У всех шведов при сёдлах висели пустые ольстры, а у двоих, поддерживавших третьего, и ножен с палашами не было. А вот их едва державшийся в седле товарищ крепко сжимал левой рукой эфес своего оружия, правда, висевшего в ножнах. Правой же он то и дело тянулся к голове, скрежеща латной перчаткой по стали шлема. Приглядевшись, я увидел на воронёной стали отметину от хорошего удара, видимо, из-за него третий рейтар и не мог без посторонней помощи сидеть в седле. Нагрудник его тоже пострадал от удара копьём, но насколько сильно я судить бы не взялся.

— Михаил Васильич, ты ж немецкую речь разумеешь, — обратился мне Шереметев, — так поговори с этими латинянами. Бог весть что лопочут. Но двое всё оружье отдали, а третий вот упирается. К пистолям и не потянулся даже, а меч свой не отдаёт ни в какую. Вцепился в него и хоть режь отдавать отказывается. Рычит что-то на своём да через губу, словно барин с холопьями говорить изводит.

— Да ведь так оно и есть, — усмехнулся я, глядя в лицо третьему рейтару, как и его товарищи он ехал с открытым забралом, и я сразу узнал в нём своего знакомца, шведского короля Густава Адольфа. — Кто его так приголубил?

— Да всё я, — едва ли не сконфужено ответил Шереметев. — Сперва копьём в грудь, а после сабелькой по шлему. Господь меня уберёг. Он хотел прямо в упор из пистоли садануть по мне, а та возьми и да дай осечку. Тогда уж я не сплоховал и приголубил по головушке. Броня на нём крепкая, хорошая броня. И копьём её не пробил, и сабля — вон, гляди, Михаил Васильич.

Шереметев вынул из ножен саблю и показал её мне — на клинке явно видна была отметина там, где лезвие пришлось по прочному шлему врага.

— Ещё бы на нём скверная броня была, — снова усмехнулся я. — Такие-то люди дурные брони не носят.

— Да кто ж такой, Михаил Васильич, — возмутился моими ответами Шереметев, — ты ж узнал его, как пить дать. Боярин он свейский али воевода али князь?

— Выше бери, Иван, — едва не рассмеялся я, — ты полонил самого короля свейского. Вот только тебе, видать, он в полон сдаваться не желает. Маловата ты для него фигура.

— Эвон как, — лицо Шереметева вытянулось, и они поглядел на своего пленника совсем другими глазами.

Конечно, не каждый день шведского короля в плен берёшь. Наверное, сейчас Шереметев думал, что мог бы его насмерть убить, вот бы конфуз вышел.

— Вы отказались отдать меч моему офицеру, — перешёл я на немецкий, обращаясь к Густаву Адольфу. — Не сочли его достаточно важной персоной для этого?

— Вы ведь великий герцог литовский, — ответил тот слабым голосом, какой бы крепкой ни была броня от удара такого здоровяка как Иван Шереметев она совсем уж спасти не может точно, — поэтому вам я могу отдать свой меч и сдаться.

— Я отрёкся от престола, — заявил я, — и теперь перед вами обычный князь, каких в Русском царстве довольно много. К слову, вас пленил родственник наших царей, правда, по женской линии.

— Царей у вас пока нет, — рассудительно, несмотря на слабость в голосе, заметил шведский король, — а ваш рискрат признал моего младшего брата вашим царём.

— Бояре из думы, — я намеренно произнёс эти слова по-русски, Густав Адольф и так должен их понять, — не вся русская земля. А земля-то, как видите, вашего брата не признала своим царём, иначе вы бы ещё до Троицы[1] были бы в Кремле и принимали присягу за него.

— Мы можем и дальше спорить, — заявил Густав Адольф, — покуда я не свалюсь с седла. Силы уже оставляют меня. Я готов отдать вам меч, но лишь вам и никому другому.

— Что ж, — кивнул я, — быть по сему.

И протянул руку за королевским оружием. Тот снял перевязь с рейтарским палашом и протянул её мне. Лишь после этого Густав Адольф обмяк на руках поддерживавших его товарищей, как будто из него весь воздух выпустили разом.

— Помер что ли? — с недоверием глянул на него Шереметев.

— Везите короля в Тверь, — велел я. — Жив он, да только совсем ему скверно теперь сделалось. Как бы и вправду не отдал…

Я глянул на нахмурившего брови отца Авраамия и осёкся.

— К Господу душа его отправится когда-нибудь, — высказался келарь Троице-Сергиева монастыря, — пускай бы и на суд, а оттуда уже не вечные муки.

Я только кивнул в ответ, проводив взглядом отправившийся в сторону Твери отряд Шереметева.

— Вот отчего свейское войско сердца лишилось, — кивнул вернувшийся уже из вражеского тыла князь Пожарский, теперь там командовал Репнин и справлялся с этим весьма удачно. — Конечно, коли не просто воевода, но сам король их не то убит не то полонён, куда уж дальше сражаться.

— Особенно когда в тылу ценное конное войско, — добавил я, не желая умалять вклада в победу, внесённого Пожарским и Репниным.

— Я только кое-чего в толк взять не могу, — задумчиво потёр бороду отец Авраамий. — Ведь не сразу же Шереметев короля свейского в полон взял, как так вышло, что у него копьё-то целым осталось.

Над этим вопросом стоило задуматься и весьма серьёзно, потому что ответ на него мог мне очень и очень не понравиться.

[1] 31 мая