Противу други своя

Глава восемнадцатая Гдовская битва

Подойдя у Гдову, королевская армия остановилась на несколько дней. Торопливая война заканчивалась, его величество видел, что опоздал. Он знал это и прежде, однако всё же спешно двигался к городу, в надежде, что враг, пускай и достигший его раньше, не успеет как следует укрепиться. Но не тут то было, слишком уж опытные воеводы ему противостояли. Многие в грош не ставили Трубецкого, называя его воровским боярином и припоминая царёву милость за предательство «истинного царя» под Коломенским. И ведь не скажешь же, что тот не настоящий был, когда снова вроде как ему же служишь, чудом спасшемуся. Правда, когда Трубецкой своим стрельцам велел по ляхам да литве палить, считалось, что царь Дмитрий убит, потому вроде как и не изменял ему боярин. Но тут уж всяк на свой лад принимался судить, и мало кто бывал на стороне Трубецкого. Но князь, несмотря ни на что делал своё дело, и делал его хорошо.

Укрепления на пути свейского войска к Гдову встали крепкие. Казаки Заруцкого согнали всех «чёрных людей» копать мёрзлую землю, накидывать валы, вбивать в неё колья. В лес под присмотром всё тех же казаков уходили большие партии дровосеков, тащивших оттуда подходящие брёвна, что тут же острили и обжигали, прежде чем в твёрдую как камень землю забивать. Из срубленных сучьев тут же жгли костры, отогревая землю-матушку, чтобы хоть как-то брали её ломы да заступы, хотя и так они ломались и гнулись после получаса хорошей работы. Гнувшим спину «чёрным людям» оставалось лишь Господа молить об избавлении, и они видели его, как ни странно, в идущих к городу свеях. Как только начнётся война, казакам станет не до них, и они, наконец, оставят народ в покое сидеть в городе и ждать боя. А в том, что битва скоро грянет великая, никто не сомневался, слишком уж крепко засели у Гдова казаки. Да и как говорят на подходе большое войско с обозом и настоящим гуляй-городом, для которого и насыпали валы, рыли рвы и набивали колья.

Когда же тот обоз подошёл ко Гдову, то снова у «чёрного люда» стало полно работы, принялись в самом спешном порядке выставлять гуляй-город. А для этого рыли новые рвы, засыпали старые. Перебивали колья на новое место, при этом половину переломали и снова потянулись в лес дровосеки, а оттуда малые обозы со срубленными на брёвна деревьями. Снова грели кострами землю, снова ломали спины, лопаты и заступы. И всё же в самом скором времени перед Гдовом на пути свейского войска вырос настоящий гуляй-город, наверное, почти такой же как у воеводы Воротынского близ Молодей, где тот остановил татар Девлет-Гирея, шедших жечь Москву дотла.

Именно его и увидел король Густав Адольф, подойдя со своей армией в городу. Ещё прежде чем передовые отряды вышли к Гдову, он сам вместе с отрядом рейтар и хаккапелитов в сопровождении малой свиты, куда входили и оба союзных ему боярина, Хованский и Одоевский, отправился вперёд, чтобы лично осмотреть вражеские укрепления.

— Скажите, Горн, — обратился король к генералу, опуская зрительную трубу, — под Москвой, когда вы оборонялись от армии польского короля, всё выглядело также?

— Намного серьёзней, ваше величество, — уверенно ответил тот. — Тогда кроме большого вагенбурга были выставлены ещё две малых крепости, куда поставили полковые пушки и посадили стрельцов для обороны. Здесь этого не сделано.

— Что ж, — удовлетворённо кивнул король, — значит, нам будет проще, нежели моему брату Сигизмунду.

Он увидел всё, что хотел, и, передав зрительную трубу, ближайшему адъютанту, развернул коня и вместе со всей свитой вернулся в только начавший обустраиваться лагерь. Отчасти не желая терпеть неудобства, неизбежные при постановке лагеря, король и решил выехать в поле, оценить его и самому посмотреть на вражеские укрепления. Что бы ни говорил генерал Горн, а выглядели они весьма и весьма внушительно.

— Поляки всегда недооценивали роль артиллерии в современной войне, — заявил Густав Адольф, вернувшись в лагерь и сразу же устроив военный совет, куда вместе с Горном позвал и псковского с новгородским воевод. — Потому Сигизмунду и не удалось выиграть битву под Москвой, и он проиграл войну, хотя стоял под самыми стенами московитской столицы. Я такой ошибки не допущу. Немедленно готовьте позиции для пушек, я хочу чтобы уже завтра на этот вагенбург обрушилось столько ядер, сколько наши орудия в состоянии выдать.

— Думаешь, твоё величество, — с сомнением произнёс Одоевский, — получится вовсе без съёмного боя обойтись? Одними пушками разбить воровских людей?

— Не их самих, — терпеливо пояснил король, — но укрепления. Они хороши против конницы, но артиллерия не оставит от них и бревна, а что останется, возьмут мои пешие полки. Держу пари, завтра к этому часу вагенбург самозванца падёт.

Одоевский, да и псковский воевода Хованский не были согласны со свейским королём, однако ни один спорить не стал. Тот не понимал, что в гуляй-городе сидят не кто-нибудь, а стрельцы московских приказов, а взять их даже после долгого обстрела из пушек не получится. Был бы здесь генерал де ла Гарди, куда лучше Горна знакомый с русским войском или хотя бы кто-то из полковников, дравшихся со стрельцами во время недавнего бунта, они могли бы возразить королю, привести аргументы, возможно, даже переубедить его, однако их здесь не было и потому Густав Адольф пребывал в благостном неведении до самого начала боя.

Сперва всё шло именно так, как он задумал. Ещё с вечера по вагенбургу принялись палить пушки, канониры быстро пристрелялись и ядра ложились куда надо. Вот только даже после нескольких часов обстрела вечером и вдвое дольшего, начавшегося с самого утра, серьёзных повреждений вражескому укреплению нанести не удалось. Ядра врезались в насыпанные из мёрзлой земли валы и набитые мёрзлой землёй туры, попадали в сцепленные телеги, разнося их стены в щепу, но оттуда лишь сыпалась всё та же мёрзлая земля. Никаких серьёзных повреждений пушки королевской армии нанести его не смогли. Густав Адольф не взял с собой проломные бомбарды, их слишком долго тащить из Швеции или из Москвы, если приказать де ла Гарди перевезти в Новгород часть великолепной московитской артиллерии. Полевые же пушки оказались пускай и не совсем бесполезны против укреплённого вагенбурга, однако вовсе не на такой эффект от их применения рассчитывал король.

— Придётся отложить штурм, — сообщил он на снова собранном военном совете. — Я не отправлю солдат в атаку на этот вагенбург, пока он не будет разбит.

— Мы можем сжечь весь порох, — заметил Горн, никогда не боявшийся говорить королю неприятную правду в глаза, — и не достигнуть нужных разрушений. Московиты весьма ловко умеют строить эти свои крепости.

— Но они же строят их, чтобы отбиться от диких татар! — в сердцах воскликнул король. — Они никак не могут быть рассчитаны на артиллерию.

— Внутри укрепления у них стоят пушки, — напомнил Горн. — И московиты в последние годы воюют больше не против татар, но против литовцев и поляков, а те имеют представление об артиллерии.

Его величество жалел, что не взял с собой серьёзных пушек, однако он здесь не собирался штурмовать города. Даже в этом походе он рассчитывал на полевое сражение, однако эти хитрые московиты сумели обмануть его, и даже выйдя в поле заперлись в крепости. Кто ж мог подумать, что они её прямо с собой и притащат.

— Тогда, — подумав, велел король, — мы будем обстреливать их вагенбург завтра до полудня. Надеюсь, это не сожжёт весь наш порох? — осуждающе глянул он на Горна, и тот кивком подтвердил, что не сожжёт. — За это время нужно сколотить как можно больше мантелетов,[1] за ними укроется наша пехота во время атаки на вагенбург.

Тут Горн спорить не стал, потому что другой тактики и сам предложить бы не мог. Конечно, мантелеты не спасут от ядер из вагенбурга, однако от пищальных пуль сумеют защитить атакующих. На долгую осаду с полноценными сапёрными работами у них здесь просто нет времени. Земля слишком мёрзлая, долбить её придётся долго.

— Можно ещё ночью отправить пару десятков, — предложил Одоевский, — с этой вашей придумкой, какой ещё стены ломают. Смердук или как-то так.

Дьяк задумался, не зная как перевести только что выдуманное воеводой слово, но его опередил генерал Горн. Всё же по-русски он кое-что понимал, особенно термины, касавшиеся непосредственно военного дела.

— Московитский генерал о петардах[2] говорит, — сообщил он королю, и тому даже стыдно стало немного, что сам о них не вспомнил. Слишком увлёкся пушками, позабыв о том, как ещё можно с укреплениями бороться.

— Благодарю за совет, герцог, — кивнул он Одоевскому, скрывая досаду на себя. — Выделим три отряда с петардами. Один будет из моих солдат, а два из плесковских и нойштадтских.

Спорить с королём не стал, тем более что решение честное, да и в случае успеха те, кто взорвёт эту петарду, получит почёт, ведь благодаря им будет взят воровской гуляй-город.

Ночью удалось подорвать сразу две петарды. С третьей новгородские люди оплошали, отстали от псковичей и свеев, и когда были под стенами да прилаживали котёл петарды к стенке воза, один за другим грянули два взрыва. Тут уж стрельцы внутри всполошились, принялись светить вокруг, швырять во тьму факелы. Конечно новгородских людей заметили, начали палить. Ни в кого не попали, но и тем уже не с руки было возиться с тяжеленной петардой. Они бросили её и поспешили убраться подальше от гуляй-города, покуда оттуда не вышел сильный отряд, чтобы разобраться с ними. Боя принимать ни они, ни свеи с псковичами не собирались.

С раннего утра следующего дня до самого полудня, покуда лагерная обслуга возилась, сооружая мантелеты, которые начали делать ещё вчера, шведские пушки забрасывали гуляй-город ядрами. Снова без особенно разрушительного эффекта, несмотря на то, что канониры сосредоточили огонь именно на повреждённых взрывами петард турах. Слишком уж крепко выстроен был вагенбург, без настоящей осадной артиллерии, тяжёлых проломных бомбард, которые есть только в Москве, его не взять. Теперь это было уже очевидно, и его величество больше не допускал хвастливых высказываний. Ронять королевскую честь он уж точно не собирался.

— За мантелетами также стоило бы отправить в атаку не только моих солдат, — заметил его величество, опустив зрительную трубу. Обстрел как раз завершился и вражеский вагенбург был виден с позиции, которую он занимал вместе с генералом Горном и обоими воеводами, как на ладони, — но и отряды из Плескова и Новгорода.

— Вряд ли будет много толку от них, — ответил Горн, вместе с королём всматривавшийся в удивительно прочную крепость, возведённую московитами за считанные дни. — Их люди — не пехота, они куда лучше сражаются верхом, да и доспехов у тех, кого удастся загнать за осадные щиты практически не будет. Большую часть их попросту перестреляют прежде чем они подойдут к укреплению на расстояние, с которого можно идти в рукопашную.

— Это отвлечёт стрельцов от моих солдат, — решил настоять король, который внимал чужим советам, однако следовал им далеко не всегда и не во всём.

— Но приведёт к большим потерям при штурме, — тоже стоял на своём Горн, не желавший гробить людей ради упрямства короля. — Когда они перестреляют московитов, лишь треть сил пойдёт в рукопашную и она, скорее всего, захлебнётся.

— Вы сами говорили, что эти московитские стрельцы не слишком хороши в рукопашной, — заметил король. Он склонен был всё же согласиться с доводами Горна, однако не мог просто кивнуть и продолжал отстаивать своё мнение. Время позволяло, осадные щиты только выкатывали из лагеря на позиции.

— Из вагенбурга копьями и топорами даже чернь богемская рыцарей рубила, — напомнил ему Горн, — да так, что от одного слова «гуситы» бежали целые крестовые походы, что на них собирали паписты по всей Европе. Так что и стрельцы отбиться смогут. Многие из них были при Клушине, под Смоленском и под Москвой, а уж там им приходилось сходиться в рукопашную с наёмной пехотой.

— Почему же союзные нам московитские генералы не взяли своих стрельцов в этот поход? — поинтересовался король, и дьяк быстро перевёл его Одоевскому с Хованским.

— Ненадёжны, — честно ответил Хованский. — Только в дворянах и детях боярских уверен я, а стрельцы могут и сбежать, как казаки.

Одоевский ничего говорить не стал, и без слов была ясна причина, по которой он взял в поход лишь конные сотни, оставив стрельцов в Новгороде.

— Они бы нам пригодились, — посетовал король, не больше Горна желавший гробить в штурме вагенбурга пехоту, но выбора не оставалось. Пушки не справились, петарды сделали своё дело, но лишь отчасти, теперь пришёл черёд пехоты.

Осадные щиты выкатили на поле, мушкетёры выстроились за ними, готовясь по сигналу труб и барабанов катить их вперёд. Прямо на пушки и тяжёлые аркебузы вагенбурга. Пикинеры готовились к рукопашной, строясь пока позади мушкетёров, чтобы перед самыми стенами укрепления выйти и ударить в проломы, заполняя всё свободное пространство стальными наконечниками. Рейтары с хакапелитами и конными сотнями московитских союзников стояли на флангах, их задача отбивать атаки вражеской конницы. До поры казаки и воровские дворяне с детьми боярскими сидели в самом Гдове, однако никто в королевском лагере не сомневался, оттуда внимательно следят за осадой вагенбурга, и как только начнётся штурм вражеская конница тут же покажется в поле.

— Пришло время, — кивнул король, — трубите атаку.

И под пение труб и грохот барабанов медленно двинулась вперёд шведская и наёмная пехота. И в тот момент казалось ничто не способно остановить её наступление.

Теперь король был уверен, что вагенбург падёт к вечеру, однако снова удержался и не стал ничего говорить по этому поводу.

[1] Мантелет — здесь щит больших размеров, обитый войлоками и листовым железом, используемый при осаде крепостей

[2]Петарда (Pétara, Polyclastra, Sprengkessel — «взрывной котел»), для разрушения укреплений, разводных мостов, палисадов и тому подобного. Чугунный (либо бронзовый) литой сосуд, наполненный хорошим порошкообразным порохом, который крепился широкой горловиной на прочную доску (мадриллу, Mandrill-Brett), а затем к объекту, который должен был быть взорван. Петарды использовались для уничтожения тех объектов, которые не могли быть повреждены прямым пушечным огнем. Особенно часто они использовались для взрыва ворот и палисадов