Беглец пересекает свой след

ТЫ НЕ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ОСТАЛЬНЫЕ

Я воскресный ребенок (родиться в воскресенье — хорошая примета, — прим. переводчика) и родился в рубашке. Первую деталь я сумел вычислить сам, и когда я рассказал об этом матери, она рассказала мне о рубашке, хотя сразу же пожалела об этом, а позже, когда я спросил ее, правда ли это, она отказалась мне отвечать. Так уж она устроена: таких вещей не должно быть в мире, дети должны рождаться в будний день, а вопрос о рубашке поверг ее в панику. Об этом не должно было быть ни слова.

Я больше не суеверен в отношении дней недели, но меня удивляет, что Моисей уже запретил это. Мне кажется, что это действительно вполне невинный вид спорта. Однако он подвержен дегенерации, и я знаю одного человека, для которого по понедельникам табу почти на все начинания.

А что касается рубашки — это вопрос столь же сложный для определения, как и вопрос о Густаве Васе и его лакеях. Во-первых, мать могла ошибиться, так как родила большое количество детей. Во-вторых, факты остаются неизменными независимо от того, правильно она помнит или нет. Я не стану протестовать, если кто-то из других будет претендовать на рубашку для себя.

Но было время, когда такие вещи имели большое значение. И было время, когда я не мог смириться с тем, что у других есть нематериальные блага, а другие не могли смириться с тем, что они есть у меня.

Это стало причиной бесчисленных столкновений в детстве. Однажды, весной, была сильная метель. Я, наверное, был совсем маленьким, ведь это было всего тридцать с лишним лет назад. Всю ночь шел такой сильный снег, что утром, карабкаясь по сугробам, мы смогли добраться до крыши сарая Адамсена. Я одолжил пару высоких сапог у одного из моих старших братьев и тоже полез туда. Позже, когда я снял сапоги на кухне, на носках остались следы снега. Заметив это, кто-то сказал мне, что от снега сапоги гниют.

Возможно, собеседник говорил еще что-то, но я запомнил только это его замечание. В смертельном страхе я опустился на колени перед сапогами и внимательно осмотрел их. Я не осмелился убрать снег. Я только смотрел на них и рассматривал всю ситуацию в свете страшного бедствия.

Этот случай с сапогами я никогда не обсуждал. Но много позже, когда я однажды упомянул о метели, мне сказали, что такой метели, как эта, не было никогда в моей жизни. Заявление было резким и решительным, оно сразу же вылетело из головы говорящего, так что мне не нужно было ничего выдумывать. Но тут что-то пришло в голову другому человеку в комнате, и он сказал: «О! Это так похоже на тебя! Это просто хвастовство с твоей стороны, ведь эта метель пришла в тот самый день, когда ты родился!»

Естественно, всем это показалось великолепной шуткой, и на этот раз кто-то другой вспомнил, что это он, а не я, забрался на крышу сарая Адамсена.

На самом деле, в тот день моя мама родила ребенка: моего младшего брата.

В этой связи было странно, что никому не разрешалось рассказывать что-либо или давать малейший намек на то, что он может что-то знать или помнить. Ничто не могло привести к конфликту так эффективно, как это. Каждый из нас требовал быть единственным обладателем всей мифологии.

Я не знаю ни одного человека, которому было бы хоть немного интересно выслушать меня с того момента, как я потеряла Розу в Сказочной стране, и до встречи с Джоном Уэйкфилдом. Дружеские отношения, лежащие в этом промежутке, были, по большей части, односторонними обменами: одному могло быть позволено что-то сказать, но не без борьбы за то, чтобы не дать другому говорить также, и никто никогда не слушал, что говорит другой. Возможно, это правда, что человек не имеет права быть услышанным, пока он не выработает в себе способность слушать, но тогда ему меньше пользы от того, что его слушают.

Какое-то время Джон Уэйкфилд был готов слушать меня, но потом он больше не хотел, и я убил его. Возможно, это тоже история, рассказанная просто, как маленькая сказка.