Беглец пересекает свой след

ОНИ ПРИКОСНУЛИСЬ К СВЯТОМУ СВОИМИ УСТАМИ

Однажды я стоял посреди дороги с Латтерфроскеном. Он был старше меня на шесть или семь лет. Достигнув зрелости, он стал чрезмерно пить, и его глупость не знала границ. Он был похож на лягушку; глаза его выделялись, как сливы-близнецы, лба у него почти не было, череп резко выдавался назад от бровей. Его рот был огромным и без губ. Когда он напивался, то бил старших.

Мне, конечно, было приятно, что этот взрослый парень захотел общаться со мной. И у Латтерфроскена, и у его братьев была устоявшаяся тенденция искать компанию младших мальчиков. Один из них был глухонемым, но мы всегда понимали, что он имеет в виду, когда издавал один из этих своих глубоких горловых рыков. Его голова была такой же маленькой, как голова, которую я всегда хотел для себя. Третий был косоглазым; он уехал из дома в Америку, вооружившись кинжалом длиной в ярд, который его отец сделал из старого напильника, чтобы убивать им индейцев. До сих пор никто не слышал, что стало с убийцей индейцев.

Мои дружеские чувства к Латтерфроскену были сильно приукрашены стыдом из-за того, что он был объектом общественного презрения, но, несмотря на это, я не мог его отпустить. Более того, сразу после аттестации он и подобные ему отбросы общества стали единственными моими друзьями. Хотя они были имбецилами, которых никто другой не взял бы в соратники, я принял их как взрослых людей, которые, наконец, дали мне признание, которого мне так не хватало после фарса с аттестацией. Латтерфроскен убеждал меня, что он был участником бесчисленных интриг, в которые были вовлечены дочери видных горожан. Жалкие бахвальства! И все же я был доверчив и позволил произвести на себя впечатление. Его отношение к таким девушкам было неизменно безразличным, и, бедняжка, они всегда приползали к нему в слезах, в тщетной надежде, что их примут обратно, когда он захочет с ними покончить. Каждая по очереди делала ему предложение, но Латтерфроскен на это серьезно проворчал: «Думаешь, я на тебе женюсь, дубина?». И на этом все закончилось! Он дает повод задуматься над вопросом расовой гигиены.

Но я говорил о том времени, когда, будучи ребенком двенадцати лет, я стоял на дороге рядом с ним… Вдруг мы услышали странные звуки из дома, где жил Йенс Хансен. Мы подкрались ближе. Внутри кто-то сопел. Через мгновение кто-то негромко закричал: «О, нет, во имя Иисуса».

Мы не удержались и подошли к окну и заглянули внутрь. На диване лежали в обнимку Талл Дорте и Фрау Хансен; они извивались на руках и ногах, при этом всхлипывая и взывая к Иисусу. Тут Латтерфроскену приспичило пошутить: он громко постучал по оконному стеклу. Вскрик, удар об пол, и мы бросились бежать, как два кролика.

Именно тогда что-то пошло не так с моим нормальным отношением к Иисусу, и позже, когда Его эмиссары задавали мне свой вопрос: «Как ты относишься к Иисусу?» мне всегда приходилось прикусывать язык, чтобы не ответить: «Мне жаль Его».

Потому что именно так я себя и чувствовал. В то время я не совсем ясно представлял себе, чему именно я был свидетелем, хотя мы разнесли этот инцидент далеко по округе и без конца веселились по этому поводу. Тем не менее. В моем сердце была жалость к Иисусу. И я всегда чувствовал то же самое, когда Фрекен Нибе упоминал Его имя в школе. Меня возмущало, что Он должен быть кем-то для Талл Дорте и Фрекен Нибе. Он не был простым человеком противоположного пола.

С тех пор само название отталкивает меня. Это было что-то, что было на устах у Талл Дорте и Фрекен Нибе, что-то нецеломудренное; в нем было что-то физическое. А на рыночной площади пела Армия спасения:

Здесь стоят все кривоногие, глухие, косоглазые, все люди с красными носами и женщины с тощими ногами; все они собираются каждую неделю на рыночной площади, чтобы устроить вульгарный переполох. Им удавалось выжить. Когда нам нечем было заняться, мы отправлялись на собрание Армии спасения откуда нас выгоняли за плохое поведение.