Беглец пересекает свой след

МУЖЕСТВЕННЫЕ ЛЮДИ

Жертва террора настолько принижена, что с таким же успехом может избавить себя от любых неудобств. Он знает, что о победе для него не может быть и речи. Она предстает перед ним как фантом, и в тот день, когда он оказывается в ее присутствии, он в паническом страхе убегает от встречи. Он тут же укрывается в вымышленном завоевании, оставляя вопрос фактического завоевания другим — то есть, если такая вещь, как завоевание, действительно существует. Позу сильного человека могут принимать только те, кто никогда не пробовал вкус победы. Могучий Дон Жуан находится в этой категории как дома. Где-то в сознании у нас есть опухоль, которая давит на мозг, и к ее разнообразным проявлениям мы прикрепили высоко- или низко звучащие ярлыки, в зависимости от нашей галлюцинации в данный момент: сила или слабость характера, храбрость или трусость, и другие подобные бессмысленные обозначения. Я был чрезвычайно мудр, когда в пятнадцатилетнем возрасте я уже мог заинтересовать себя дискуссией о том, является ли самоубийство мужеством или трусостью. Суть самой проблемы совершенно не важна. Человек всегда труслив, независимо от того, что он решает — застрелиться или жить дальше. Но каждый день нашей жизни мы сталкиваемся с ситуациями, когда из двух альтернатив выбираем ту, которая требует меньшей степени истинного мужества. Так и Эспен Арнакке прыгает в Атлантику, потому что это требует меньшего мужества, чем близость к ненавистному человеку. Истинные мотивы, которые лежат в основе наших поступков, мы часто успешно скрываем как от самих себя, так и от других. Кто должен был узнать об ужасе и позоре Эспена? В течение многих лет он тоже воспринимал себя только как огромное светловолосое создание — ГЕРОЯ, который однажды ночью приплыл из открытого моря и ступил на берег в Дедменс Поинт.

Но он был всего лишь жалким мальчишкой, который больше не смел идти по пути своей жизни на палубе корабля.

Мое мужское прошлое врывается и наполняет меня стыдом всякий раз, когда я предстаю перед мужественными людьми. Я стал настолько мужественным, что способен видеть насквозь тех, кто прокладывает себе путь в мире как мужчина, хотя на самом деле на 49–75 процентов состоит из женщин. Должен ли я забыть то, чему отдал самые драгоценные годы своей жизни, чтобы научиться? Я больше не опускаюсь под тяжестью ужаса. Вы, другие, можете сколько угодно задыхаться от восхищения; я сам сыт героями по горло и больше не нахожу их достойными поклонения. Зачем мы возводим определенные идеалы мужественности, если они ложны?

Мы стали теми, кто мы есть сегодня, под давлением террора, и, в свою очередь, мы посвящаем свое время тому, чтобы поддерживать террор в мире. Для меня стало жизненно важным знать что-то о самой сути террора, и поэтому я не позволял себе пугаться численности превосходящих сил — были вещи, которых я боялся гораздо больше. Кроме того, не было ничего нового в том, чтобы оказаться в меньшинстве по сравнению с противником. Когда еще я был свободен от этого состояния? Неужели простое численное превосходство должно было позволить мне снова обречь себя на рабство? Неужели они снова, и на этот раз решительно, сомкнут свои заскорузлые пальцы на горле беглого раба?

Мне оставалось только полагаться на себя и использовать ту форму исследования, которая наконец-то и навсегда стала моей собственной. От мыслителя можно получить понимание того, чего я сам всегда избегал. Мышление, в академическом смысле, — это особый и тщательно культивируемый блеф в борьбе за существование, и это напоминает случай с курицей и мелом (Если прижать птицу к земле и перед ней провести прямую линию, она впадет в транс. Курица сосредоточится на линии и станет загипнотизированной, оставаясь полностью неподвижной, даже когда её конечности будут освобождены. Курица будет оставаться в подобном трансе пока не отвлечётся на что-то или не будет перемещена. — прим. переводчика). Если курица хоть немного дрогнет, она получит по голове от других мыслителей за то, что не придерживается поставленной задачи. Когда сегодня я бросаю взгляд на книгу, которая от начала до конца представляет собой не более чем меловую линию, я все еще ощущаю слабый остаток моего прежнего святого трепета перед наукой, но вскоре я понимаю, что эта книга — всего лишь эксперимент охваченного паникой человека, и я читаю ее, не отрываясь, как я читал книгу Жизни. Я давно понял, что слишком много логики в любой момент времени выглядит подозрительно. Тезис, полностью задокументированный и ставший ясным как день, совершенно не стоит того, чтобы его читать. По щелчку пальцев я всегда могу сказать, что такая книга — злодейство, и что сделанные выводы могли бы с таким же успехом быть любыми другими, какие только можно себе представить, не жертвуя логическим развитием ни в одном месте. В качестве примера можно привести историю о двух королях, которые являются братьями: один из них — прямой потомок Гарольда Прекрасноволосого, другой — Горма Старшего. Обе линии установлены с безупречной точностью, а все выводы сделаны учеными людьми, которые полностью осознают фундаментальное значение меловой линии.