Беглец пересекает свой след

СВЯЩЕННИК

В моей жизни есть три года, которые, по собственным причинам я решил назвать «три слепых года». Я никогда не осмеливался вникать в них очень глубоко. Я никогда не упоминал о них раньше. Это три года, которые последовали за моим бегством из Мизери Харбор.

Я и сейчас не могу проникнуть в суть этого вопроса. Он лежит в другой плоскости. Но я все же должен упомянуть о нем вкратце. Зоолог перевернулся на другой бок и в течение трех лет представлялся теологом. Через одиннадцать месяцев после убийства Джона Уэйкфилда я решил сделать карьеру священника.

Зоолог требует знать. Теолог — тот, кто желает не знать. Я утопил зоолога, психолога и убийцу, как трех котят в ведре с теологией. Во всяком случае, я сделал попытку. Огромный духовный переворот был неизбежным результатом. Убийца на кафедре! Я решил забыть о жизни, стать священником и обращаться к пастве с серьезными речами, глубокими и непонятными, возвышенными и прекрасными, но в то же время абсолютно моральными.

В Мизери Харбор лежал Джон Уэйкфилд.

И вот я вынужден размышлять: Что бы делал несчастный мальчик, которого звали Эспен, без формализма? С его помощью он спас себя, с его помощью он получил возможность дышать. Это был его N.E.P. - ожидание, укрепление внутреннего фронта перед следующей атакой; он зарыл свой томагавк глубоко в землю, но никогда не забывал, где он лежит. Я верю, что человек — самое сильное существо на земле. Не существует силы большей, чем сила человека. Я произносил глубокие неясности и напускал на себя ученый вид… и это не было лицемерием. Здесь не было закоренелого грешника, желающего пробить себе дорогу на кафедру. Это был человек, чья жизнь была в опасности. Я не знаю, можно ли это сказать о священниках в целом, но я знаю, что это говорит о богословии и его логической меловой линии.

Сейчас мне интересно узнать, смог бы я когда-нибудь пройти через это. Ответ может быть как «да», так и «нет». Если бы я продолжал нуждаться в душевной атрофии, я, конечно, стал бы священником. Но настал день, когда я не нашел в этом никакой пользы, поэтому я оставил это занятие и стал скитаться без цели…

Я полагаю, что мои клерикальные наклонности пробудились уже в Мизери Харбор. Перед бегством я кое-что сделал: опустился на колени и помолился за убитого мною человека.

В то время я не понимал, насколько чудовищным был мой поступок. Напротив, время от времени я утешался мыслью, что поступил именно так. Я добавил к своей молитве несколько слов о том, что уверен, что Господь, будучи мудрым, не обидится на меня, ибо Он прекрасно видит, что я молюсь не за себя, и что, к сожалению, нет никого другого, кто бы взял на себя труд помолиться за покойного Джона Уэйкфилда.

Но с тех пор я забыл молитву «Отче наш». Я не в состоянии повторить ее, несмотря на все усилия, которые предприняла Фрекен Нибе. В период моего стремления стать священником я считал это одной из коварных ловушек дьявола, придуманных для того, чтобы отрезать меня от спасения. Я решил сделать копию молитвы «Отче наш» на маленьком клочке бумаги, чтобы иметь ее при себе, когда я взойду на кафедру, чтобы никто не обнаружил, что его священник не может повторить: «Отче наш, сущий на небесах».

Все эти проблемные невростенические судороги в настоящее время трудно выразить. И священник, и охваченный паникой вольнодумец — всего лишь стадии развития, давно оставшиеся позади. Сейчас мне кажется, что никогда не было ни небес, ни Бога, который бы их занимал. Во мне нет никаких эмоций, и это состояние делает жизнь выносимой, а ужас практически мертвым. Я отвечаю за свою собственную жизнь в пределах жизненного круга, не более того. Следовательно, я теперь считаю мертвых неважными и больше не испытываю перед ними благоговения. Пусть богословы ищут буквы за пределами алфавита. Я буду придерживаться тех, что лежат между Альфой и Омегой.

«По-моему, ты вольнодумец!» — обвинила меня однажды тетя Олин. — «Как ты смеешь!»

Но кто научил меня молиться за душу того, кого я сам убил? Вероятно, те самые люди, которых больше всего смутило бы кощунство моих слов. Чудовищный факт молитвы убийцы над своей жертвой может обнаружить каждый, кто потрудится пролистать книгу для мальчиков Карит Этлар, которая называется «Гьонгеховдинген» (Gjongehovdingen). Однажды учительница читала ее нам в школе, и с этого случая можно проследить эту фазу моего духовного потрясения. Один из чистых и сияющих героев книги убивает старуху, которую считает необходимым уничтожить. Он топит ее с полного одобрения автора, учителя и себя самого, после чего просит Бога смилостивиться над ее душой.

Герой — взрослый мужчина. Как и автор, и учитель. Но это был незрелый мальчик, который следовал полученным наставлениям. От школы до Мизери-Харбор было не так уж далеко.

Вы бы слышали, с каким глубоким и фальшивым пафосом учитель произносил молитву за умерших. Я не первый, кто отождествляет палача со священником и в минуту рассеянности забывает, что «Месть моя, говорит Господь».