Беглец пересекает свой след

СВИСТОК И ЦЕРКОВНЫЙ КОЛОКОЛ

Никогдая не слышал такого прекрасного звука, как звон колокола в церкви Янте. Я слышал его в тихую ночь далеко в самом сердце Америки и слышал его в море. Но много времени прошло с тех пор, как я в последний раз слышал колокол церкви в Янте. Услышать его летним вечером там, дома, было самым приятным и я был уверен, что любой злой дух должен бежать от его звона.

Но был еще один неприятный звук, который был похож на то, как злые духи бросают вызов церковному колоколу. Это был утренний свисток завода. Он врывался в сырое зимнее утро, как вой какой-то адской собаки, и он висел, как пелена дождя, над самыми искрящимися утренними летними часами.

День начался с чьих-то шатаний в в темноте. Тихие кашляющие звуки, когда кто-либо искал в темноте свою одежду и готовился к встрече с миром снова. Грохот кухонной плиты и звуки варки кофе. Затем появились первые удары деревянных башмаков по камням улицы, и там, в темноте, мы могли определить, кто именно проходил мимо. Рабочие всегда проходили по улице по улице в одном и том же порядке; каждый день передовой караул был один и тот же. Отец не был в числе первых идущих на работу, хотя он непременно вставал с постели одним из первых. После того как он допивал кофе, он становился перед маленьким зеркалом и там оставался стоять некоторое время, не двигаясь, он внимательно изучал свое лицо, как будто как будто каждое утро просыпался с новым недоумением по поводу того, кто же он на самом деле. Я никогда не думал, что он стоял и любовался собой, хотя мы часто подтрунивали над ним. В его глазах всегда была какая то необычная задумчивость, когда он так стоял.

Потом мы слышали, как он уходил; его шаги смешивались с остальными и исчезали вдали. В течение целой минуты после ухода отца шум деревянных башмаков достигал своего максимума, затем он затихал, хотя темп нарастал, и в конце концов, переходил на бег. В тот самый момент, когда когда фабричный свисток раздавался над сонным городом, последние отставшие проносились мимо, и у них еще оставалось еще достаточно времени, чтобы добраться до своей работы, так как им давали несколько минут отсрочки. В первый раз свисток издавал один длинный, тоскливый рев; затем раздавались три коротких сигнала, которые были еще более тоскливыми.

Я всегда недоумевал по поводу неизменной точности всех этих разных рабочих. Человек, который приходил на работу на пять минут раньше, делал это всю свою жизнь, каждый божий день на пять минут раньше. А человек, который приходил на минуту раньше, тоже никогда не отклонялся от своего графика; каждый день в течение сорока долгих лет он приходил ровно на одну минуту раньше. Бедолага, которому выпала участь опоздать на полминуты, был так же связан своей привычкой, как и все остальные; он приходил с высунутым языком, опаздывая ровно на полминуты каждый день в течение двух полных человеческих поколений. Так и должно было быть. Общая схема вещей не подлежала улучшению. Позже в жизни я в доподлинно убедился в том, насколько лучше для человека приходить раньше, нежели позже, и начинать день в спокойном расположении духа, но я никогда не оставался нигде достаточно долго, чтобы выработать в себе пунктуальность. Начальство всегда относилось ко мне с немалой долей скептицизма, потому что я считал себя чем-то особенным, что, собственно, я наглядно демонстрировал своим появлением, как исключение из правил, с разной степенью опозданий изо дня в день.

Этот жестокий заводской свисток, который каждое утро обрушивал свою лавину звука на город, я всегда относился к нему с ужасом и презрением и с необыкновенной грызущей меланхолией — ибо он был не только тираническим, но и печальным, и всегда заканчивал свой визг заунывным жалобным криком. Его язвительная миссия в жизни рано пробудила во мне дух протеста против всего, что требует определенного момента подхода; моя натура все еще такова, что моя первая реакция на формальное приглашение — «нет». И именно по этой причине я посетил театр всего два раза за всю свою жизнь, потому что там на на рекламном щите указан определенный час, когда поднимается занавес. и мне всегда казалось, что персонал театра театра должен быть откровенно нахальной группой. Но кино в Америке привлекало меня больше; там не было антрактов, представление шло непрерывно, так что можно было прийти, когда захочется или посмотреть первую часть картину последней.