Беглец пересекает свой след

В МУЗЕЕ

Однажды у нас были серьезные проблемы. В семейной казне образовалось пустота. Нужно было обеспечить детей едой и жильем, и они были как-то обеспечены, но положение, в котором мы оказались, было на самом деле наихудшим. Зимой мы были на грани того, чтобы замерзнуть до смерти. Что ж, человек всегда надеется, что что-то изменится, и так, наконец, случилось и с нами. Я нашел работу охранником в музее. Там я почти два года ходил с шестиугольным колпаком на голове и в длиннополом пальто на плечах. Зарплата была невелика, но ее хватало на жизнь. Хуже всего было, когда дружелюбные туристы пытались всучить мне в руку десятирублевую монету. Они всегда делали это с отвращенным лицом, не заботясь о том, чтобы я их поблагодарил. Я так и не научился выходить из такой ситуации. Почему? Десять раз по десять — это сто; крона имеет покупательную способность; почему бы тогда не взять деньги и не поблагодарить за них? Более того, я безнадежно влез в долги! Но я так и не смог совладать со своими эмоциями. И все же я жил надеждой научиться принимать свои чаевые с невозмутимым величием.

Вначале я, конечно, был любопытным типом музейного охранника, поскольку всегда спешил спрятаться подальше, когда кто-нибудь из посетителей забредал в мою секцию. Однажды я провел два часа в коробке с парижским гипсом. Воскресенья были для меня постоянным кошмаром, потому что именно тогда публика приходила толпами. Меня подкарауливали, где бы я ни прятался, а некоторые молодые подонки, узнав, что я пристрастился к игре в прятки, забегали каждое воскресенье, чтобы поохотиться за мной. Мой карнавальный наряд приводил меня в такое состояние душевного смятения, что несколько раз я покидал музей с шестиугольником на голове. В течение двух лет я жил в душевном состоянии, которое узнает каждый, кто хоть раз испытал страх оказаться посреди общественного проспекта без брюк. Когда кто-нибудь обращался ко мне по-шведски, я тут же отвечал по-английски.

Я сказал, что мое вознаграждение было не очень большим. Но даже в этом случае оно должно было быть гораздо меньше, чем было. Я не могу понять причину моего комплекса, поскольку я никогда не стыдился никакой работы. Возможно, сама атмосфера музея заставляла меня чувствовать себя чем-то вроде экспоната. Всякий раз, когда по долгу службы я оказывался в рабочей одежде, мыл полы или вытирал пыль со статуй, меня всегда охватывало безумное желание убежать, даже когда рядом со мной проходили посетители. Однако в качестве охранника я явно позорил государство. Я тщетно пытался приспособить свой разум к ситуации, напоминая себе, что меня нисколько не беспокоит вид других мужчин в форме. Нет, меня это совершенно пугало.

Если я скажу, что всегда боялся показаться заметным, вы, возможно, с первого взгляда сочтете мое замечание крайне неуместным. Тем не менее, это было решающим фактором в моей жизни с самого раннего детства. Все, что хоть в малейшей степени напоминало эксгибиционизм, сразу же выбивало меня из колеи. Именно эта черта наводила на меня такой жуткий страх, когда в раннем детстве я видел смеющегося мальчика на экране в фильме «Янте».

Я был в очереди на будущее повышение, которое могло бы вывести меня из формы, но для этого требовалось слишком много энергии. Слишком напряженным было требование, чтобы я держал себя прямо, когда носил форму. В ней я всегда был вялым, как тряпка.