Беглец пересекает свой след

МОЖЕТ Я ЧТО-ТО ЗНАЮ О ТЕБЕ?

Был один убийственный отросток от закона Янте, к которому мы прибегали всякий раз, когда у нас возникали трудности друг с другом. О, вы найдете в нем только элемент юмора, я уверен. Вопрос заключался в следующем:

Может я что то знаю о тебе?

Этот постоянно повторяющийся укор привел к тому, что каждый из нас, начиная с Янте, в собственном сознании превратился в гораздо худшую свинью, чем самый подлый из всех наших товарищей, который с улыбкой шел своей дорогой и, казалось, не заботился ни о чем на свете. Сегодня я полностью осознаю, что эти другие были не менее мерзкими, чем я сам. Я говорю это не для того, чтобы помочь своему делу. На самом деле, это не дает ничего, что можно было бы использовать в своих интересах.

Может быть, вы думаете, что я что-то не знаю о вас? Это было бессменное оружие терроризма. Я помню, каким безнадежно избитым чувствовал себя человек под воздействием этих слов. Некоторое время назад в разговоре с одним врачом — не психологом, кстати, — я попытался объяснить ему их действие. Но он лишь непонимающе посмотрел на меня и сказал:

«Нормальный ответ на этот вопрос, конечно, довольно прост: „Какого дьявола ты обо мне знаешь? Выкладывай!“».

Нет, этот человек был не из Янте. Он никогда не поймет!

Может быть, вы думаете, что я что-то не знаю о вас? Это не было простым выпадом в темноте. Всегда было более чем вероятно, что противник на самом деле обладает особыми знаниями. Вначале мы боролись за равенство воров и эротики. Позже мы превратили наше общее знание фактов в дубинки, чтобы использовать их друг против друга.

Таким образом, люди успешно удерживали друг друга. О действиях не говорили и даже не упоминали до появления первых слабых признаков бунта. Но при этом слова падали так же неизбежно, как «аминь» после молитвы: Может быть, вы думаете, что я ничего о вас не знаю?

Была девушка, о которой мы кое-что знали. Точнее было бы сказать, что это была девушка, о которой мы знали очень много — так много, на самом деле, что она была действительно колоритной фигурой. Ее звали Дженни, и она была экспертом в искусстве терроризма. У нее всегда был свободный язык, и ее нисколько не смущал тот факт, что мы знали слишком много. Тот, кто мог рискнуть на что-то намекнуть, вряд ли рискнул бы в будущем переходить ей дорогу, потому что это означало лишь то, что он тут же услышит, как его собственные грехи, как реальные, так и воображаемые, вопят с крыши дома. Никто, казалось, никогда не мог найти ни времени, ни мужества, чтобы отплатить ей взаимностью. Она была умелой террористкой, и дикость ее нападения всегда побеждала. Но люди ее нрава передвигались по опасной границе. Не было принято выходить за рамки простого намека, поскольку обычно этого было достаточно. Янте отвечала таким людям, создавая им дурную репутацию, независимо от того, заслуживают они этого или нет.

Может быть, вы думаете, что я что-то не знаю о вас? Этим злобным ржавым ножом мы защищались друг от друга. В течение многих лет после этого я старался сохранить это оружие и продолжал жить, постоянно держа его в руке.

В детстве я тренировался с ним в мечтах. В моем воображении это было политическое оружие. Сначала это были мои учителя в школе. Я притворялся, что знаю что-то о определенном преподавателе, всегда что-то сексуальное, связанное с ребенком. И тогда я говорил ему серьезным и властным голосом, что терпеть такое поведение просто невозможно. Он умолял о пощаде, а я принимал вид великодушного человека. Мы с ним стали близкими друзьями, и он больше никогда не обращался со мной как с ребенком. Во время совместных прогулок мы заводили серьезные разговоры.

Мои мечты о ноже становились все более притягательными и экстравагантными. Позже мне стало казаться, что я что-то знаю о некоторых государственных министрах, членах парламента, и тому подобное, и через них я слежу за тем, чтобы принимались хорошие законы. Я представлял, что некий выдающийся человек совершил некий неопределенный моральный проступок, и с помощью этого я контролировал его. Всегда в своей прежней великодушной манере — я, по крайней мере, никогда не выдавал того, кто мне нужен. Но, один за другим, я отказался от всех дружеских отношений. Затем я развлекал себя тем, что писал краткие, ироничные послания всякий раз, когда моя жертва вела себя так, как мне не нравилось, и в каждом случае условия немедленно улучшались. Я даже убеждал королей отречься от престола и освободить место для республик…

Однако какая польза от всего этого человеку?

Однажды, вернувшись домой, отец обнаружил, что Адамсен забивает корову перед самой нашей дверью, а толпа очарованных молодых людей собралась поглазеть на процесс.

Отец сразу же сказал: «Лучше бы ты убрался со своими животными и прекратил заниматься подобным делом посреди дороги!»

Адамсен усмехнулся. Это было абсолютно естественное дело!

Вскоре после этого инцидент повторился, и на этот раз отец позаботился о том, чтобы Адамсен получил предупреждение от полиции.

Прошла, наверное, неделя. Однажды рано утром, когда отец ушел из дома, мать возилась с чем-то во дворе. Вдруг что-то пронеслось мимо ее головы и с треском ударилось о землю рядом. Полетела вода и кусочки разбитого стекла. Это была закупоренная бутылка, полная воды. Мама обернулась и мимолетно увидела человека, который бросил бутылку, когда он пригнулся за стеной, окружавшей навозную кучу.

Когда-то я недоумевал, почему отец сообщил в полицию о живодерстве, а не о явной попытке убийства… Но теперь я нахожу это вполне соответствующим общему духу Янте, каким я вижу его сегодня. Теперь я знаю, какие мысли были в голове у отца: Янте бы только посмеялся! Все это просто глупое самолюбование Вильгельма Арнакке и его жены! Что, убивать таких, как они? Хе-хе! Они только пытаются напустить на себя вид, чтобы оказаться в центре внимания, хе-хе, должно быть, они возомнили себя кем-то!

С одним человеком не должно и не может произойти ничего такого, что не произошло бы со всеми. И важно также отрицать, что такие вещи вообще случаются в мире. Мы мы не делаем этого здесь, в этом городе, мы не делаем этого здесь, в Янте; нет, мы не делаем этого сейчас и никогда не делали! …

А человека, для которого эта интерпретация неприемлема, незаметно преследуют: Может быть, мы что-то знаем о вас?

В Янте ад вырывается на свободу, когда правосудие и весь механизм закона приходят в действие, когда человек не более чем бросил тряпку на тротуар своего соседа. И когда происходит нечто подобное, и в результате на человека обрушивается закон, он ничего не может сказать в свою защиту. Эффект Янте — это ужас, тот дух страха, который позволяет человеку быть поверженным на землю силой одного предложения: Может быть, вы думаете, что я ничего о вас не знаю?

Жертва в этом случае может упасть, не подвергая опасности кого-либо еще, и теперь мучительно слышать то, что Янте внезапно знает, знает о нем и только о нем.

Ибо когда падает человек, все люди радуются: он был единственным в мире свиньей, и вот день его заклания.

Это не значит, что человек должен говорить. Так было устроено когда-то давно, на заре времен. В тонах элегии и с закатившимися глазами человеческие существа спрашивают: «Откуда? Почему?» Но если вдруг они слышат что-то на эту тему, они приходят в ярость. Все это их поэтическое мягкое мыло было сварено для сокрытия, а не для просвещения. Так много напрасных усилий, чтобы устремить свой взор на небо. В полноте времени небеса снизойдут сами собой. В той мере, в какой это можно объяснить, если вообще можно, человек прекрасно знает, откуда он пришел. Люди никогда не узнают больше, чем они уже знают, в отношении этой проблемы. Человек знает все, что нужно знать. Но это огромная задача — раскрыть тайное знание, которое мы несем, потому что оно погребено в самых темных подвалах нашего раннего детства под горой табу и наказаний.

Усилия, направленные на подтверждение нашего невежества, называются дорогой к вершинам и вечному стремлению.

На высоты меня ничто не заманит; только в глубинах у меня есть работа. У меня тоже когда-то был зажат рот. Но когда желание, принуждение вернуться назад во времени охватило меня, я сломал печать на своих губах; я больше не находил возможным оставаться безмолвным. В течение многих лет молчание не было для меня тяжелым испытанием. Ведь это было как будто я разговаривал с глухой стеной, когда пытался заговорить. Но потом пришло время, когда мне просто необходимо стало выговориться, хотя бы перед глухой стеной. Эта потребность не развивалась постепенно. Вдруг однажды утром оно пришло ко мне и с тех пор не покидает меня. Сейчас, сидя здесь, я думаю о том, чтобы продолжать говорить до тех пор, пока мне нечего будет сказать.

Я хорошо понимал, о чем хочу говорить и чего хочу добиться, хотя это никогда не было до конца ясно моему разуму, и мне постоянно приходилось идти на уступки во всем, что я говорил. Я был вероятно, на правильном пути, но, посмотрев в глаза человеку достаточно долго, я обнаружил, что больше не осмеливаюсь говорить правду. Казалось, все исказилось, стало выглядеть полуправдой, полуложью. Я пугался и мгновенно подстраивал свои слова под того, к кому в данный момент обращался.

Были и те, кто благоговел передо мной. Они говорили, что испытывают ко мне только презрение. Они говорили это другим. Мне было интересно заняться анализом истинной природы презрения, но в итоге это ничего не дало. Я не верю, что тогда можно было говорить о душевной борьбе. Один мой друг, с которым я часто общался, был склонен к неуклюжему использованию того, что он знал. Я слишком хорошо это понимал, и то, что ему удавалось вытянуть из меня, всегда было сдобрено ложью. Я прятался за светом его терпимости. И там я узнал кое-что о природе терпимости. Так человек приобретает знания, хотя они и не приносят реальной пользы. Надо просто видеть такого человека, который считает, что теперь он что-то знает. Совершенно неожиданно он переключается на тему морали. Его взгляд скрытен, но раздражает. Он рассказывает, как надо жить, как себя вести. Он так боится, что ржавый нож выпадет из его руки на пол: Может быть, вы думаете, что я ничего о вас не знаю?

И Эспен Арнакке, который никогда в своей жизни не мог ничего делать наполовину, вынашивал злую мысль: Я сломаю ржавый нож в руках моих врагов и скажу им, кто я такой. Это будет им на пользу. Я не страдаю от того, что они просто любят ржавый нож, но было бы забавно посмотреть на них, когда они вдруг окажутся без него. Человек, который выдает себя, рассуждал я, совершает злое деяние: он лишает всех остальных, каждого в отдельности, иллюзии, что только он один является свиньей и очаровательным уникальным экземпляром. Это может быть приятным опытом — взорвать удушающую веру в единственную и неповторимую свинью и тем самым повысить уровень самоуважения.