Беглец пересекает свой след

ОТЦЕУБИЙСТВО

Однажды я провел две недели в Детройте, не зная там ни души. Результатом стали две недели всестороннего чтения газет. Ничто так не поучительно, как чтение ежедневных газет, поскольку по финансовым причинам они сообщают новости, ориентируясь на социальное большинство, и по тем же причинам работают в штате, набранном исключительно из этого большинства. В колонках прессы человек предстает обнаженным, часто с содранной кожей — чистая анатомическая табличка. Во время судебного процесса по делу об убийстве вы можете рассчитывать как на обычную сентиментальную болтовню, так и на фотографию топорика, которым злобный и звероподобный преступник расколол череп бедной старушки. Со слезами на глазах мы изучаем мясорубку и тем лучше перевариваем наш обед.

Во время моего пребывания в Детройте все детройтские газеты пестрели сенсациями, и это была не что иное, как «Загадка века»! Вы никогда не сможете не услышать упоминания о какой-то совершенно непонятной загадке в тот самый момент, когда люди оказываются вблизи какой-то ситуации, которую они, по личным причинам, лучше всего могут интерпретировать. Наше общество кишит загадками криминальной психологии, которые непременно используются в отношении преступников, чьи психические процессы так же очевидны, как звенья якорной цепи линкора. Ибо именно тогда ужас охватывает нас, и мы кричим: «Загадка, загадка!», пока не охрипнем и не ослепнем.

«Загадка века» — это этикетка, которую я видел на многих любопытных упаковках. Когда я был в Детройте, она была наклеена на мальчика, который убил своего собственного отца. Если этот поступок, как поступок, хоть в какой-то степени озадачивает, то, по крайней мере, загадку нельзя отнести к какому-то одному конкретному веку; скорее всего, это был особый набор обстоятельств, сопутствующих убийству, который заставил наших американских друзей не терять времени на улюлюканье: «Загадка, загадка!»

Мальчик жил в доме с обоими родителями. Его отец был прикован к постели туберкулезом и занимал комнату на третьем этаже.

Однажды вечером мальчик вернулся домой и обнаружил в постели своей матери незнакомого мужчину. Он был сильно потрясен и на мгновение растерялся, не зная, что предпринять. Но через некоторое время он пробрался наверх к отцу, который спал, и пустил ему пулю из револьвера в голову.

В полиции мальчик заявил, что застрелил отца, чтобы избавить его от печали узнать, что сделала его мать.

Я уверен, что европеец сразу поймет мотив мальчика, даже если он посчитает ошибкой то, что мальчик поддался такому порыву. Я много раз пересказывал факты этого дела по эту сторону Атлантики, и ни разу мои слушатели не смогли понять ход рассуждений мальчика. Но американцы, по уши погруженные во все, что способствует возникновению ситуаций подобного рода, были совершенно не в состоянии понять, в чем дело, когда, наконец, возникла одна из них. «Загадка!» — кричали они, сотрясая всю нацию эффектом своего массового замешательства. Целые галереи выдающихся адвокатов были опрошены. «Загадка!» — говорили они, — «самая загадочная загадка, с которой сталкивались Соединенные Штаты с начала века!» Невозможно было поднять газету, которая бы не утверждала, что было бы вполне понятно, если бы мальчик убил свою мать — но убить своего отца, своего невинного, прикованного к постели отца! Загадка! И, конечно, священники появились на публике, как дождевые черви после дождя, и проявили большую мудрость, чем адвокаты, поскольку сразу же обратили дело в хорошую личную пользу. Они объявили, что все это результат атеизма. Отец не верил в Бога. Более того, их пронзительный крик охотно подхватили другие: «Слово Божье почти не слышно здесь, в Соединенных Штатах!» Конечно, в Америке, где люди слепо копаются в земле на уровне «назад к природе», где религиозные секты возникают, как белые мыши, и где в каждой газете есть штатный астролог! Однако у каждого нормального человека обязательно есть какая-то религия. В Америке вряд ли можно считать Бога или богов бездомными; Америка — страна религиозной свободы, но горе тому, кто не ласкает фетиш! Ведь, в конце концов, вряд ли цель религиозной свободы состоит в том, чтобы культивировать сомнение в том, что в этом мешке вообще можно что-то найти. А если так, то вдруг понимаешь, что американец попал в более страшную ловушку, чем та, в которую попали ноги европейца во время Тридцатилетней войны. Он шумит больше, чем гиена.

Но я вспомнил кое-что в тот раз в Детройте, старую историю из Янте, когда мы с Андерсом Нуллом в лесу преследовали купающихся девушек. Эта история просочилась и стала настолько общеизвестной, что я боялся, что она может дойти до ушей моих родителей. «Когда я увижу, что это произойдет, — подумал я, — я убью и отца, и мать. Я могу сделать это так, что никто из них не узнает, что на них было покушение, и после этого я понесу свое наказание. Но они никогда не должны огорчаться, узнав, каким плохим мальчиком я был. Лучше я приму наказание, чем сам буду переживать горе от их потери».

А еще был случай, когда в наш маленький мир проник ужасный слух — слух о том, что мой брат Янус выпил немного пива. Меня охватил душераздирающий страх, что старики могут узнать об этом и — «Янус, Янус, как ты мог!». В этот момент убийца снова появился на свет: «Никогда это не должно дойти до их ушей, никогда!» Я видел, как они плакали, словно их сердца должны были разорваться. Нет, лучше пусть я убью их! Мои любимые отец и мать никогда не узнают, каким злым был их сын Янус.

За такой кровавой формой доброжелательности должно стоять дьявольское стремление. Но то, что желание убить своих родителей может выглядеть как самопожертвование, чтобы оказать им услугу — кого мы должны благодарить за это? Мы должны благодарить терроризм нашего раннего воспитания, ибо именно он дает нам материал и оправдание для того, чтобы древнее желание убийства прикрыть духом сентиментальной доброжелательности: избавить родителей от горя! Это желание могло бы оставаться спящим на протяжении всей вечности, если бы наше террористическое воспитание не облекло его в столь великолепные одежды. Как только наш разум становится способным хоть что-то понять, нас начинают воспитывать в мысли, что самое важное в жизни — это действовать только в соответствии с желаниями наших родителей: мы — их собственность, мы должны избавить их от печали. Но способ избавления от печали в разных домах Янте был разным. Один принесет горе своему отцу, став полным трезвенником, другой — не сумев им стать. Наш собственный отец никогда бы не простил нас — так мы считали — если бы мы посещали миссионерские службы. Дети Йенса Хансена под страхом смерти были вынуждены регулярно посещать их. Старики хотят заставить нас поверить в то, что они не в состоянии самостоятельно ориентироваться в своем существовании без нашей помощи. Это преступная ложь, и ад — ее неизбежное следствие. Но они сами верят в это и тем самым совершенно механически порождают печали. Им никогда не приходит в голову, что лучше было бы оставить все в покое. Другое дело Бастиан и богиня; мы верим в угрозу с евангельским пылом и ведем себя с нашими детьми как откровенные тупицы, до такой степени, что маленькие люди в их собственном подлунном мире настолько твердо убеждены в жалкой слабости нашей натуры, что считают за доброту убить нас. На самом деле, мы не заслуживаем ничего лучшего, поскольку в большинстве случаев мы виновны в том, что фактически лишили ребенка самого существования.

И что такое родительское горе? Что давали жители Янте своим детям, чтобы понять, что это приведет к разбитым сердцам? Тайна пинты пива!

Делить жизнь на радости и горести — грубая ошибка, как по отношению к нашим детям, так и по отношению к себе. Каждый элемент приправлен другим, и действительно, это лишь вопрос времени, когда мы не сможем избежать ни одного из жизненных буфетов. Но ничто не кажется слишком низким, когда речь идет о тирании над детьми. Пока ребенок не поступит так же, как мальчик в Детройте. Чтобы избавить своих родителей от печали и в то же время реализовать древнее подсознательное желание.