Беглец пересекает свой след

ГРЯЗЬ

Когда, наконец, я нашел причал, это не принесло мне облегчения. Я боялся. Каково это — быть в море на корабле? Я вырос в портовом городе, греб, плавал, играл на борту судов в гавани и знал множество мореплавателей. Но, несмотря на это, в моем сознании все еще сохранялась Марретовская версия моря. Та, другая, была только у Янте. Вдали от Янте я до последнего сохранял веру в то, что море было таким, каким его описал Марриет (Фредерик Марриет — английский мореплаватель, писатель, автор приключенческих романов — прим. перев.) Как проповедник империи он во сто крат превосходит Редьярда Киплинга, потому что был таким наивным мошенником.

С нарастающей силой меня поразила огромная пропасть между мечтой и реальностью, вызванная тем, что моя первая стоянка на корабле оказалась столь неудачной. Я ухватился за первый же шанс, который мне представился, чтобы не быть вынужденным возвращаться домой в Янте.

Это судно было «Рагнар», бригантина, пришедшая из порта Гавле. Одному Господу известно, держится ли она еще на плаву в бурлящей синеве, ведь она напилась воды, как тряпка. Вся основная работа была сосредоточена вокруг насоса. Меня поставили туда, и я думаю, что половину вод Балтики я выкачал через прогнивший настил судна и обратно за борт. Нашим поваром была шлюха, которая делила койку шкипера и вешала свои грязные подштанники над котелком для супа, чтобы они высохли. За время плавания было выпито много спиртного, и в каюте вечно пахло выпивкой, блевотиной и мочой. Еда была протухшей, люди на борту — протухшими, а само судно — прогнившим и кишащим блохами, вшами и клопами.

Я совершил подвиг, фактически оставаясь трезвым в такой помойке в течение двух полных недель, но в конце концов я приложился к бутылке, поскольку такая жизнь казалась невыносимой, если смотреть на нее трезвыми глазами. Я пил, пока голова не закружилась.

Куда я попал в этом морском гробу? Я посетил Борнхольм, несколько раз был в Штеттине, помню прекрасный весенний день на Одере. Мы коснулись Финляндии в местечке под названием Раумо, но все, что я видел, было окутано туманом опьянения. Шкипер был свиньей, а помощник — еще глупее, чем дядя Фредерик. Они пили, дрались друг с другом и предавались садизму с кухаркой до такой степени, что ее мучительные вопли были слышны далеко за пределами Каттегата. «Рагнар» был кораблем-призраком, на котором служили человеческие отбросы.

Несмотря на это, мне было лучше на борту, чем во многих других случаях. У меня было достаточно мужества, чтобы драться. Однажды я даже осмелился напасть на помощника. Я смог удержать себя в руках в каюте. На борту не было никого, кто был бы достаточно могущественным, чтобы навести больший ужас, чем тот, что заключен в его руках, а перед такими я никогда не испытывал благоговения, даже когда оказывался слабее. Я всегда больше всего боялся взгляда тех, кто меня знал.

Правда, я должен описать вам группу Калибанов, с которыми я плыл на «Рагнаре»! Карлссон, угрюмый швед из Оланда, отчаянный вспыльчивый скорпион! А Аймхе был из Стокгольма, дряблый и тупой, с руками, как балки! Мы с ним били друг друга каждый день, пока у нас не отвисали уши и зубы. Он вечно болтал о маленьких девочках лет тринадцати-четырнадцати — они тайком ходили за ним по пятам, бросались на него и спрашивали, не хочет ли он…? Он походил на Латтерфроскена, и было роскошью вывихнуть пальцы при соприкосновении с его сверкающим бронированным лицом. Джамбо был датчанином, коварной вороватой душонкой, а Фредериксен был из Кристиансанда, Норвегия, злобным недочеловеческим существом с носом и ушами, полными язв. Слава Панскандинавии прямо здесь, в Фоксле!

Однажды утром, проснувшись, я обнаружил себя лежащим на кладбище в Ронне; мало того, что я страдал от похмелья, мои карманы были пусты. Долгое время мне было не лучше — даже на самом деле хуже. Но пока что погода была мягкой. — Что? Продержаться? Я прожил свою жизнь на основе огромного желания наслаждаться, вот и все. Всякий раз, когда мне было тяжело, я приостанавливал всю умственную деятельность.