Беглец пересекает свой след

АМБАР АДАМСЕНА

Дома у нас был один запрет, который в мои ранние годы был таким же мрачным и грозным, как и запрет на алкоголь. Он гласил: Ты не должен проходить через ворота Адамсена.

Я чувствую темную тень этого и по сей день и довольно часто просыпаюсь ночью от какого-то дурного сна о сарае Адамсена.

Адамсен был крупным внушительным парнем, который сразу напомнил мне Кристиана IV, хотя ни малейшего сходства не было. Он был неисчислим, как пастушья собака, нежен, как голубь, и свиреп, как медведь. Он владел словом, как Эйгилл Скаллагримссон. Адамсен был фигурой, которую все боялись. Мы знали только одного человека, который осмелился выступить против него, и это был фермер Роланд.

Мы также боялись Роланда, хотя он походил на Адамсена только в знании языка — этих двух мужчин объединяло жестокое и показательное чувство юмора. Роланд вообще был непопулярен: его язык был слишком острым, и он редко выставлял себя в таком свете, чтобы у кого-то была возможность ему отомстить. Однако посвященные знали, что слово Роланда так же хорошо, как и его залог. Отец никогда не забывал, что Роланд однажды протянул ему руку помощи; речь шла всего о десяти кронах, но еженедельное жалованье отца составляло девять, так что, в конце концов, это была неплохая сумма. Отец вернул долг в условленный день, и с тех пор между ними установилась легкая дружба. Время от времени они останавливались на улице, чтобы поболтать, но кроме этого между ними не было никакой близости. За холодной внешностью Роланда скрывалась душа идеалиста. Это было далеко не так в отношении Адамсена. Роланд был полным трезвенником. Адамсен пил. Не каждый день, но по случаю. Это подпортило его репутацию в Янте, где мы признавали только абсолют. Наши умы признавали только трезвенников и пьяниц.

В детстве я долго верил, что, по крайней мере, в этом направлении ценности определенно установлены. В муках вечных сомнений и неуверенности я стал настаивать на определенной линии разграничения, проведенной алкоголем. Эта линия отделяла добро от зла. Злые пили. Добродетельные принадлежали к обществу трезвости. Я ухватился за этот вывод и твердо придерживался его. В конце концов, это была своего рода точка опоры в изменчивом мире сомнений. По-детски? Да, но бесчисленное множество взрослых верили и продолжают верить в то же самое: тысячелетие пройдет, когда алкоголь будет уничтожен. Это почти религия.

Однажды, когда отец стоял и беседовал с группой мужчин на обочине дороги, я услышал несколько резких слов, сказанных в адрес Роланда. Он часто давал повод для критики.

Внезапно я встревожился. Что они говорили о Роланде? Был ли он нехорошим человеком? Был ли он беспринципным?

В моем сознании что-то разлетелось на кусочки. Может ли один трезвенник верить, что другой трезвенник нехорош? Это было невозможно! Что они имели в виду?

Я размышлял над этим вопросом некоторое время и в конце концов был вынужден рассказать о своей проблеме отцу: «Скажите, отец, это все ложь, что Роланд не пьет?»

Отец посмотрел на меня с удивлением. «Кто-нибудь говорил такое?» — спросил он.

Нет, никто не говорил.

Тогда что ты имеешь ввиду, спрашивая об этом?

Я не смог найти ответа. Меня охватило паническое сомнение. Именно детские переживания такого рода богословы проецируют на небесный экран как материал для душевной борьбы. Ибо в нем таилась еще одна ужасная мысль: Возможно ли, что это Отец был злым, раз так плохо отзывался о трезвеннике? Разве Бог не добр?

Мать Адамсена повесилась. Мать Роланда дожила до глубокой старости; она была прикована к постели, но никак не могла умереть. В конце концов она попросила старого Роланда разжечь огонь под ее кроватью. Это было сделано с помощью маленького пучка соломы. Я рассматриваю эту практику в свете символического сожжения ведьм, хотя, возможно, я ошибаюсь. Что бы это ни представляло, старики были такими же невеждами, как и я. Они говорили, что когда старый человек находится между жизнью и смертью, это происходит потому, что ни Господь, ни Дьявол не хотят заполучить его душу, но когда под кроватью разводится огонь, противоборствующие силы вынуждены прийти к решению. Отец Роланда развел огонь под кроватью своей жены, и вскоре после этого старуха умерла.

Это случилось до моего времени; в моем детстве это было делом приходской истории. Но однажды Роланд и Адамсен встретились на улице и чуть не подрались. Хриплые крики Роланда раздавались далеко вокруг, и люди стояли, заглядывая в приоткрытые двери. У Адамсена был мягкий, вкрадчивый голос — о, такой мягкий! И у Адамсена было самообладание — его вопросы были не иначе как дружескими! Роланд излагал простые, грубые истины, сплевывая, когда говорил. Адамсен улыбнулся. Возможно, Роланду не хватало эффективного материала; он прибегнул к нелицеприятным упоминаниям предков Адамсена. Это он сделал потому, что Адамсен исповедовал теорию переселения душ. В конце концов Роланд вдруг высказал мнение, что Адамсен произошел от ослов.

Адамсен улыбнулся. А каково мнение Роланда по вопросу о его собственных предках, поинтересовался он.

Адамсен мог бы не впутывать в это его предков, — прогремел Роланд.

«Как там было с твоей матерью?» — ласково спросил Адамсен. — «У нее должен был быть огонь под кроватью, не так ли?»

«А твоя!» — прорычал Роланд — «У нее была веревка на шее, так ведь!»

Адамсен усмехнулся. У него было лицо самого дьявола, скрытое под этой улыбкой, как мог видеть каждый. Он оглянулся вокруг, но дорога была пустынна. Ни одного лица ни в одном окне. Нет, люди были слишком мудры, чтобы показываться на глаза. Тогда Адамсен еще раз пристально посмотрел на Роланда и пошел прочь.

Однажды Адамсен сидел в пивной и опрокидывал стаканы с одним из своих сородичей, фермером Солве. У последнего была репутация, схожая с репутацией Адамсена. Когда прошел день и виски сделало их способными почти на все, Адамсен вышел на кухню, чтобы пригласить девушек. Сольве последовал за ним и был столь же обольстителен. Вскоре между ними разгорелся спор о том, кто из них обольстительнее, который перерос в перебранку, а перебранка — в драку. Они катались по полу кухни среди буйства женских криков, и в конце концов Сольве удалось вцепиться зубами в большой палец Адамсена. Он прокусил его до кости. Но тут он сам неожиданно получил укус в то место, где не было кости, чтобы устоять перед зубами Адамсена. Завывая, они расстались. Несколько месяцев Солве лежал в постели и болел, как сказано в Первой книге Моисея, тридцать четвертая глава, двадцать пятый стих.

Ты не должен проходить через ворота Адамсена! Как жутко звучат эти слова! Я много размышлял над этим вопросом, но, в основном, непроницаемый мрак по-прежнему окутывает всю проблему. Часто мне кажется, что я боюсь не столько самого предписания, сколько чего-то неясного и забытого, что когда-то происходило в сарае Адамсена.

Все дети имели свободный доступ к владениям Адамсена, и никто никогда не получал от него грубого слова, за что бы мы ни взялись. Мальчики чувствовали себя взрослыми на его ферме и с умным мужским выражением лица выполняли работу по вывозу навоза, уходу за скотом, выгону скота на пастбище.

Это отец использовал в качестве уловки: всякий раз, когда у нас возникало желание помочь кому-то, мы могли подключиться и помочь матери. Адамсен мог и сам справляться со своими сельскохозяйственными делами; за словами отца, которые он произносил, скрывалась опасная сила. Однако они ничего не дали, так как мы находили больше удовольствия в том, чтобы помогать другим. Возможно, что отец осознавал только одну причину, которую он назвал, но только это не могло сделать его наказ таким судьбоносным. Где-то в глубине души я чувствую, что в — этот момент я нахожусь рядом с одной из великих главных дорог жизни… но каждый раз, когда я верю, что стою на ней обеими ногами, готовый следовать за ней, куда бы она ни вела… она тает и исчезает. Нет, здесь я опираюсь на скалу необъяснимого. Самое подходящее выражение, которое я могу найти для этого, не очень подходит, хотя мне оно кажется нагруженным судьбоносным смыслом:

В детстве я убежал из сарая Адамсена. С тех пор я был заперт. Но вот уже пять с половиной лет я возвращаюсь к нему, к амбару Адамсена.

Да, так я выражаю это. Для вас это мало что значит, и никогда не может значить больше. Для меня оно тоже не значит многого; только то, что оно дает голос огромному, дикому чувству, как будто весь амбар в огне, как будто сам Янте в огне, весь город, стены рушатся в клубах дыма, искр и известковой пыли. Гибель Янте! И в то же время нечто совершенно иное, совершенно противоположное. Это Книга Откровения.

Но, видите ли, все это — радость. Но радость настолько огромная и дикая, что ребенок спрятался в слезах. Мы не можем смотреть на молнию, потому что если бы мы это сделали, то увидели бы небо и ослепли.

В стене у фермы Адамсена покоился святой камень. И это я должен сказать вам сейчас, хотя для вас это всего лишь греческий язык — я был полон священного ужаса и не мог сказать этого в то время, когда говорил о камне. Теперь я могу сказать это, потому что я заглянул в пламя, охватившее амбар. Я видел надпись на нем? Да, я не знаю лучшего способа выразить это, чем то, что я видел ее: Она пылала загадочным огнем полукругом над священным камнем, и от надписи шел дым: «Не входи в дом отца твоего».

Я стою, вглядываясь в полумрак внутри сарая. Ползком, как черви, мы пробрались туда… в сарай моего отца. Да, я иду по краю чего-то, но не знаю чего. У моего отца не было сарая.

Я стал другим человеком. Беглец повернул и пересекает свой след. Но он не сможет пробиться сквозь пламя в сарае Адамсена.

Прошли годы. Далеко во времени и пространстве лежит Янте. Но сарай совсем рядом, и он до крыши наполнен огнем. Я снова крадусь в направлении сарая Адамсена, как тогда я делал почти каждый день, крадусь, как крыса, к сараю Адамсена, где ребенок молился Астарте.

Но я изгнанник, который теперь должен довольствоваться изучением старых следов на земле возле сарая Адамсена.

В сарае Роланда все было приятно и чисто. Там не кишела молодежь.

В сарае Адамсена у нас с Агнес была пещера в сене. В сене у нас хранились яблоки. Это было прекрасно — иметь запретный плод в запретном доме. В нашей пещере был тусклый свет; мы сплели из сена маленькую решетку, что-то вроде венецианской шторы, чтобы можно было видеть пол сарая и знать, что там происходит и кто находится в сарае. Вокруг нас шуршали мыши. Ползающая по балкам, ласка была злым духом этого места…

Наша радость была величайшей.

В течение нескольких лет существовало мнение, что Адамсен может умереть практически в любой день. Он опустился и страдал от нескольких недугов. Но Адамсен продолжал жить, и чувство неуверенности вокруг него усиливалось. К старости он стал более опасным, и совершенно неожиданно ему могло взбрести в голову уладить какую-нибудь давнюю обиду. Однажды, в одном деле, он даже отомстил после тридцатилетней задержки. Когда Адамсен шел по улице, взрослые люди исчезали в удобных дверных проемах. Они не заботились о том, чтобы напоминать ему о своем существовании. Это был жесткий метод возвращения в детство. Адамсен оставлял после себя чистые вещи.

Ему нравилась борьба, и теперь, когда он стоял на пороге смерти, он, вероятно, понял, как его обманули. Конфликт дал ему опыт, он научил его, что Янте отдает скипетр тому, кто осмеливается нанести удар и лишь улыбается, когда кто-то говорит: «Может быть, ты думаешь, что я чего-то о тебе не знаю?» В этом случае Янте сам пугается и вынужден неожиданно добавить: «А что кто-то знает на самом деле?» Человек начинает бояться. Ведь если ничего не знать, то можно поверить что Адамсен опасен.

Теперь, возможно, он ходил, пиная сам себя: завоеватель опоздал.

Янте пришел к общему выводу, что Адамсен не мог умереть. Но когда в эту легенду поверили все, жизнь ушла из него. Однажды утром по скептически настроенному городу разнесся слух, что Адамсен умер.

Но прежде чем поверить в это, мы должны были увидеть это в печати в вечерней газете. Я тяжело переживал его уход, и я уверен, что в тот день многие разделяли мою печаль. Мы предполагали, что его уход станет для нас облегчением. Но в действительности это выглядело так, как будто рухнул уголок вселенной. По сей день я не могу поверить, что Адамсен действительно умер.

Я вижу в окружении моего детства основные элементы религии, основанной на ужасе. В амбаре Адамсена все это было сконцентрировано; экстаз и ужас были пламенем, которое поднималось к небу, амбар Адамсена сам по себе был точкой соприкосновения между небом и адом. И владыки этих царств-близнецов были объединены в самом Адамсене. Он был владыкой амбара. Он был Богом и Люцифером, и святой камень был вмонтирован в стену и рая, и ада. Когда я плакал оттого, что трезвенник Роланд не был свободен от несовершенства, это было потому, что тогда я понял, что он не был Богом во всей Его благости; И тогда Адамсен протянул из ада свою мрачную руку и занял небеса, у которых не было правителя.

Что-то важное ускользнуло от меня. Если бы мне удалось проникнуть в пламя в сарае Адамсена, я бы смог изложить вам самые глубокие корни того, что произошло в Мизери-Харбор. Сейчас я могу только сказать вам, что это такое. Я не могу доказать свои слова, но я буду настаивать на них, ибо они звучат во мне, как сама истина. Если я смогу пробить эту стену пламени, я вернусь к тебе всеведущим.

Рай и ад — вот границы террора, между которыми проходит детство человека. Здесь есть иисусизм и паулинизм, индивидуально и коллективно.

Я не проникну в пламя. Но все, что я рассказал вам до сих пор, и все, что я расскажу вам позже, предназначено не для того, чтобы положить камень на камень и, в конце концов, восстановить амбар Адамсена. Ибо у меня есть ключ к запертым шкафам, которые вместе и есть амбар Адамсена. И я был так близко к пламени, что волосы опали с моего лица, и тогда я увидел нечто в нем. Это случилось в последний раз, когда я стоял лицом к лицу с Джоном Уэйкфилдом в Мизери Харбор, и он прижал меня к себе так, что цепи растаяли и отпали, и все мои дьяволы вышли на свободу, когда само существо этого человека и все, что он говорил и делал, источало: Может быть, ты думаешь, что я не знаю чего-то о тебе? Затем нас охватило пламя живого огня, и амбар Адамсена внезапно перенесся в Мизери-Харбор.

В этот момент мне было дано увидеть, что террор противостоит террору до такой степени, что каждый наш глоток воздуха — это раб терроризма. И я твердо решил жить без террора.