Беглец пересекает свой след

ПРАВИЛЬНЫЕ ВЕЩИ

Здесь мы сидим, и тот, кто сейчас говорит, — человек более спокойный духом, чем неделю назад. Прошли годы с того времени, когда он действительно нуждался в искуплении. Это рост и развитие, это продвижение к цели высокой ценности, высшей цели, хотя она всегда бледнеет и исчезает, когда человек находится всего в одном шаге от нее.

Но чем же тогда была религия у Янте? Нет такой формулы, чтобы выразить это. Я имею в виду прежде всего тот социальный слой, из которого вышел я сам. Там существовала религия, состоящая из прострации перед утонченными людьми или их дискредитации, что равносильно одному и тому же. Существовало и бисексуальное поклонение священнику и его жене.

Но официальной религией было, прежде всего, требование, чтобы каждый поступал как все. Это было глубоко запечатлено в сознании каждого. Эта религия основана на законе Янте. Тот, кто не крестит своего ребенка, считает себя не тем, кто он есть. Это не имеет ничего общего с христианством. Страх за судьбу некрещеного ребенка — это страх Янте; но некрещеных детей тоже не существует по той причине, что такой ребенок не рожден должным образом. По общему мнению, у человека, который отказывается крестить своего ребенка, что-то не в порядке с головой; сначала смеются, потом злятся.

Это религия, которая нападает на каждое отклонение от нормы, как на вредителя. Это религия, которая стремится достичь, духовно и физически, стандартного типа. Она строго следит за тем, чтобы все было исполнено до буквы в отношении крещения, аттестации, брака и погребения. Но истинное поклонение Богу — это то, чего стыдятся, и это любимый вид спорта для вольнодумца.

Это находит свое лучшее выражение в клевете, направленной на священника.

Эти формы, потерявшие свое содержание, если у них вообще было какое-то содержание, могут впоследствии пройти проверку у людей, скованных нелепым суеверием природы. Протестантизм отказался от абсолюта и установил на его месте чувство неуверенности, страх, что все будет сделано неправильно. Естественно, эта душевная неуверенность коренится в том, что в вопросах такого рода правильность в абсолютном смысле вообще не существует. Вопрос захоронения, например, не представляет собой большей проблемы, чем проблема избавления от трупа и рационального решения этого вопроса. Но человеческий разум каким-то образом вовлекает себя в интенсивную веру в существование форм, которые выражают правильный и неправильный путь, и в результате пылает неопределенностью, часто до безумия. Большинство людей в глубине души знают, что похороны в их существующем виде — это жуткий фон, на котором можно наблюдать за уходом человеческой жизни. Человек мечется туда-сюда, возится с трупом, шушукается и продолжает жить, пока печаль не сменится раздражением. Если мы похоронили того, кого любили больше всего на свете, мы покидаем кладбище с чувством облегчения и хвалы Богу за то, что все наконец-то закончилось! Но мы не говорим об этом; мы суетимся и раздражаемся. Кремация — это еще хуже, это пародия на старомодный способ погребения, все старые тоскливые формы в полном расцвете. Жизнь завершается в момент смерти, а не в могиле. Если у нас и должны быть религиозные церемонии, то они, конечно, никоим образом не касаются трупа как такового, какую бы точку зрения мы ни отстаивали.

Во время моего рассказа о святом камне я также сообщил о смерти моей матери и вкратце коснулся ее похорон. Они закончились, как и большинство похорон, шокирующим фарсом. У священника сложилось впечатление, что повод требовал от него сказать что-то действительно блестящее; ему удалось лишь произнести больше пошлой чепухи, чем мог бы произнести полунищий вольнодумец за половину времени. Он повторял себя, терял нить и повторял свое повторение. С неожиданной авторитетностью он повторил это еще раз; затем, его взгляд встретился с моим, он замолчал на мгновение, прежде чем закончить с неожиданным акцентом: «В смерть мертвых войдите вы и узнаете, что смерть мертвых есть жизнь живых через смерть мертвых, ибо смерть мертвых не есть смерть мертвых, но большая смерть мертвых есть — хм — смерть мертвых есть жизнь. Смерти мертвых да не убоитесь!»

Какая бессовестная чепуха! Но Янте требует, чтобы была произнесена речь, заранее зная, что на священника можно рассчитывать, что он выразит себя с минимальным смыслом. И никогда не обнаруживает, что это не обязательно так, потому что всегда считается публичным скандалом, если кто-то понимает, что имеет в виду служитель церкви. Считается само собой разумеющимся, что священника никогда нельзя понять. «О, какая прекрасная речь!» заметила тетя Олин.

Пока все было хорошо. Но теперь настала наша очередь принять активное участие в церемонии, а вместе с ней и ужасный страх сделать что-то не то. Выносить гроб должны были те из сыновей, кто был дома, а также несколько более дальних родственников, и тут же возник заговор против некоего человека, который в последнюю минуту не должен был нести гроб, поскольку кто-то пожелал, чтобы вместо него был другой. В решающий момент, когда распределялись места, нежеланный парень получил стремительный пинок, чтобы убедиться: пока он приходил в себя от изумления, мы, остальные, ушли с гробом. «Хорошо ему досталось!» — сказала тетя Олин.

Скальдфри Сидениус и тетя Олин кружили вокруг нас, как две пчелы, потому что они знали, как все должно происходить, и боялись, как бы не случилось чего-нибудь, что противоречило бы их знаниям. Даже о том, как мы должны были передвигать ноги, они шептали нам на ухо, пока мы шли вместе с гробом. Скайлдфри возглавляла один фланг процессии, Олин — другой, и время от времени они обменивались ядовитыми взглядами, поскольку из их приказов часто следовало, что их знания не во всем совпадают, хотя они знали то, что знали, с одинаковой степенью страха и уверенности.

Тетя Олин всегда подозревала меня в том, что я что-то из себя представляю, и поэтому уделяла мне львиную долю своего внимания. «Теперь надень свою шляпу, Эспен! Эспен, ты крепко держишься? Шагай в ногу с Петрусом, Эспен! Эспен, смотри прямо вперед! А теперь снимай шляпу, Эспен!»

И тут я замер на месте. Остальные были впереди, и они тоже остановились, не поворачивая головы, хотя это было бы неприлично, и, поскольку вся процессия теперь остановилась, каждый из несущих, вероятно, решил, что правильно было бы остановиться в этом месте. Олин запыхалась и прошептала: «Боже правый, ты, наверное, сошел с ума, Эспен! Что с тобой, Эспен?»

Я уставился на нее, а она в ответ уставилась на меня в смешном замешательстве. Она стала красной как огонь, потом побледнела, потом снова покраснела. Я снова начал движение процессии, кипя от ярости. Ситуацию не улучшил тот факт, что человек, шедший прямо впереди меня, был кузеном Оскаром. Скайлдфри убедила его, что по случаю необходимо надеть шелковую шляпу, хотя до сих пор наша семья обходилась без этого предмета одежды. Он надел ее под аккомпанемент коричневых туфель и фрака, что, возможно, было совершенно правильно и уместно, тем не менее не умаляло нелепости его вида. Вряд ли достойно человека ходить с такой воронкой на голове и длинными хвостами, свисающими на крестец. Но Олин была вне себя от ярости, потому что такой головной убор был не у Петруса. Разве не он был главой семьи? Этот Оскар Сидениус всегда ходил, считая себя кем-то, и, если уж на то пошло, во всем был виновата Скайдфри.

После этого мы проследовали через весь город к дому общества трезвости, где, из уважения к сухому закону нашей семьи, мы выпили кофе. Олин, была далеко впереди с Петрусом, кипящий от гнева из-за моего бесстыдного поведения и высокой шляпы Оскара. Скальдфри, прогуливавшаяся с Оскаром, смотрела на Янте свысока, потому что у ее мужа была шелковая шляпа. Что у нас тут, женщина, которая, возможно, возомнила себя кем-то?… Остальные слонялись в более или менее открытом строю, каждый изо всех сил старался создать впечатление, что он просто прогуливается в одиночестве и никак не осознает, что только что присутствовал на похоронах. Что же еще оставалось делать, когда те, кто что-то знал, избегали нас, а люди смеялись над Скайлдфри?

А на похоронах всегда присутствует отряд зрителей, которые осматривают скорбящих и составляют официальный отчет. Если человек достаточно слаб, он старается придать могиле приемлемый вид. Молчаливое погребение — это шаг вперед, когда оно совершается со всем почтением, но это было бы совершенно немыслимо в Янте: «Так-так! Значит, они отказывают своей умершей матери в простой чести, не так ли? Ну и ну!» Оскорбление и обида оказались бы хуже самих похорон. «Они не пускают нас, они думают, что они что-то значат; то, что достаточно хорошо для нас, недостаточно хорошо для них!»

От трупа нужно избавляться. Он не в большей степени является тем, кто ушел, чем оставленная им одежда. От него следует избавляться вдали от посторонних глаз, убирая его с помощью людей, содержащихся для этой цели. Могила не должна существовать как святилище невозвратимого. Те, кто не может вспомнить своих умерших без помощи могилы и цветов, забудут их сразу же даже в этом случае. Да и без присутствия мертвого тела можно проводить любые церемонии.

Главное в религии Янте — не то, чтобы действие было совершено, а то, чтобы оно было совершено в установленном порядке. Страх перед Янте исключает малейшие отклонения. Во время моей аттестации я тоже испытал это, причем почти так же, как и на похоронах матери.

В школе я кое-что слышал о церковной архитектуре. Учитель объяснил нам происхождение паперти, или крыльца, примыкающего к входу. Оно не относилось к самой церкви, а служило местом, куда прихожане в прежние времена складывали свое оружие на время службы, и до сих пор может использоваться для подобных целей, если у кого-то из прихожан есть что-то, что он не хочет нести с собой в церковь. Вполне нормально, продолжал наш учитель, если, например, человек не снимает шляпу, находясь на паперти.

Когда я шел в ряду других выпускников к дверям церкви, с матерью и отцом позади меня, я увидел, что все остальные мальчики сняли свои шапки еще за пределами церкви. Но я был лучше проинструктирован; я бодро продолжал свой путь с фуражкой на голове и со всеми мыслями о том, как грандиозным жестом я сниму ее, когда войду в церковь, с учтивым поклоном Господу. Но матушка стояла прямо за мной, и она, как никто другой, была в полном неведении относительно вышеупомянутой теории паперти. В тот самый момент, когда я уже собирался сделать очень элегантное и изысканное вступление к Богу-Отцу, я почувствовал, как дрожащие когти ощупывают мою голову, шапочка слетает с моей макушки, а волосы ужасно растрепаны. «В чем дело? Ты не можешь думать сам, идиот?» — гаркнула она мне в ухо.

Я сразу же потерял самообладание и продолжил свое шествие по церкви как сутулый и безнадежный болван, мое лицо было красным, как свекла, все признаки самообладания были утрачены.

Такая вещь является другой и гораздо более важной, чем просто забавной. Она усиливает чувство неуверенности. Поэтому недостаточно, чтобы вещь просто была сделана правильно.

То, что Янте требует от человека, тот должен выполнить. В связи с этим кажется, что корь имеет такое же значение, как крещение и выпускной. Все болеют корью. Уже давно установлено, что все должны болеть корью. Но я не смог выполнить это требование. Мои братья и сестры все переболели корью, каждый в своей области. Но я так и не смог переболеть этой болезнью. Будучи взрослым, я восемь дней лежал в одной постели с больным дифтерией, не понимая природы его болезни, но никогда не становился жертвой таких инфекций. Возможно, дело просто в том, что случай всегда был против меня, но однажды я довольно необычно не заболел скарлатиной, и не менее странно то, что позже я не заболел тифом. Конечно, это не награда за добродетель, что я постоянно оставался свободным от венерических заболеваний. Кажется, я никогда не мог продвинуться дальше обычной простуды.

Но маме не нравилось отсутствие кори в моем случае. Каждый раз, когда я чувствовал себя неважно, она внимательно осматривала меня, чтобы выяснить, не оказался ли я, наконец, достаточно удачливым, чтобы подхватить корь. Я знаю, что она приложила все усилия, чтобы убедить себя, что у меня действительно была эта болезнь, и несколько раз она была на грани того, чтобы сделать это заявление людям, но ее останавливало от этого намерения только одно выражение моего лица. Вероятно, она считала это вполне простительной маленькой ложью. Мир просто не должен был знать, что у нее есть сын, который никогда не болел корью.

Прошло время, и мне пошел тринадцатый год. Однажды я заболел и был вынужден остаться в постели. Вызвали врача, который прописал разные лекарства. Нет ни малейших сомнений в том, что со мной было: У меня был грипп.

Мама проводила доктора до двери и там спросила его, чем я болен. Его ответ вертелся на языке, но мама, испугавшись услышать его вердикт, поспешно спросила дрожащим голосом: «А вы не допускаете, доктор, что это может быть корь?».

Он смотрел на нее с изумлением. «Корь? Вы же видели, что сыпи нет, не так ли?»

Мать уставилась на него, на ее лице застыла печать ужаса. «Что, это не корь, в конце концов?»

Доктору предстоял напряженный день, и он был холерическим джентльменом. Он рассмеялся. «Ей-богу, о чем вы говорите!» И с этими словами он удалился.

Но мама была довольна. Наконец-то у меня была корь. Доктор так и сказал. Она зашла к Йенсу Хансену, сообщила новость и прямо оттуда отправилась навестить тетю Дагни. «О, Боже, значит, Эспен заболел корью. Это не так просто, но все, конечно, должны болеть корью, так что это может случиться как раньше, так и позже, но самое странное, что он заразился ею только после выпуска».

Вакцинация — это ритуал даже более священный, чем корь, потому что в нем больше стиля и на него можно рассчитывать так же уверенно, как на крещение и аттестацию. Мы быстро забываем истинную цель вакцинации, и я часто задавался вопросом, не забывают ли об этом и те, кто облечен властью. Мне часто казалось, что вакцинация может быть в некотором роде связана с обрезанием — полезной процедурой, которая стала сакраментальной и ничем иным, как сакраментальной.

Полезная процедура? Хм, теперь я верю, что обрезание — это прямое выражение власти старого хана, символическая кастрация всех его рабов. Фрекен Нибе никогда не удавалось договориться об этом деликатном вопросе обрезания, и она всегда называла его «еврейским крещением». Втайне мы смеялись над ней, потому что знали лучше. Но сейчас я уже почти пришел к тому, чтобы признать ее правоту. Символическое утопление и символическая кастрация скрывают одно и то же намерение.

За формами скрывается множество непонятных угроз, которые сдерживаются магией этих самых форм. Мир за ними — это мир фантомов, и считается, что мертвые занимаются делами, очень похожими на те, которые лежат в пределах кругозора Янте. Они появляются с кислыми лицами, снова ходят по земле или рассказывают, где лежат зарытые сокровища. Они являются кровососущими вампирами или, как маленькие мальчики, стучатся в оконные стекла. Процветает демонопоклонничество и вера в призраков, знаки и знамения. Ад переполняет и затопляет землю ночью, а рай, надо полагать, когда-то был днем, который с тех пор завоеван формализмом. В некоторых кругах наивно утверждают, что современный человек избавился от ада. Но ад — это все, что мы сохранили, хотя все достоверные сведения указывают на то, что Сатана сегодня не более чем дряхлый болван и что его правительство стало полностью парламентским.