Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Зверюга в юбке

В это время Андрею Сахарову не до Горбачёва: он очень боится, что у жены случится новый инфаркт. «Если ты умрешь, я не буду жить», — говорит академик, массируя жене ступни. «Что это значит?» — спрашивает Елена Боннэр. «Ну, я покончу с жизнью», — спокойно отвечает он. Они обсуждают, есть ли у человека право на самоубийство, и Боннэр ставит точку в разговоре: «Ладно, я признаю за тобой это право, но ты должен дать мне слово, что не будешь это делать сгоряча, не раньше чем через шесть месяцев». Сахаров на несколько минут замолкает, а потом говорит: «Хорошо. Ты что думаешь, через шесть месяцев станет менее остро?» «Ну конечно», — улыбается Елена Боннэр.

16 апреля 1985 года Андрей Сахаров снова объявляет голодовку в борьбе за право своей жены уехать за границу, чтобы сделать операцию на сердце. К этой голодовке они оба тщательно готовятся: покупают радиоприемник, думают, какие книжки он возьмет с собой, если его вдруг заберут. Разлука для Сахарова и Боннэр — самое страшное испытание. Он говорит, что ощущает максимальный душевный комфорт в те моменты, когда жена ночью в кровати упирается коленями ему в живот. На третий день голодовки Сахарова увозят в больницу. «Уже не было криков, когда нас разрывали, — вспоминает Боннэр, — мы совсем по-другому как-то это воспринимали».

23 апреля в Москве начинается очередной пленум ЦК КПСС, собрание партийной элиты, на котором ожидается первое выступление Горбачёва в новом качестве. Генсек говорит бодро и без бумажки, что очень нравится всем присутствующим. Но главное, он недоволен тем, как строится коммунизм, сдержанно критикует советские порядки: предыдущий период называет застойным. Основное слово апрельского пленума — «ускорение». Горбачёв, как и Андропов до него, верит, что если работать лучше, быстрее и эффективнее, то все наладится. Никаких других нововведений нет. Но Горбачёв награждает тех, кто помог ему прийти к власти: секретари ЦК Егор Лигачёв и Николай Рыжков и председатель КГБ Виктор Чебриков становятся членами политбюро.

21 мая, в день своего 64-летия, Сахаров пишет письмо Чебрикову: он снова просит отпустить жену. Но его положение только ухудшается: в Горький приезжает офицер КГБ из Москвы и довольно грубо объясняет академику, что все бесполезно, никто его просьбы выполнять не будет.

Три месяца из больницы, где лежит Сахаров, нет никаких новостей. В США ему даже присваивают статус пропавшего без вести.

11 июля Сахаров, по его словам, «не выдержав пытки полной изоляцией от Люси, мыслей о ее одиночестве и физическом состоянии», объявляет о завершении голодовки. Его выписывают спустя несколько часов. «Это вовсе не проигрыш, это только я даю себе отдых», — говорит он жене.

Они снова ходят в кино, гуляют вдоль реки, устраивают завтраки на траве. Их всюду тайно снимают сотрудники КГБ. Позже из этих кадров британский журналист и агент КГБ Виктор Луи смонтирует фильм, который продаст западногерманской газете Bild и американскому телеканалу АВС. Там показано, насколько комфортно советский диссидент живет в горьковской ссылке.

«Две недели мы с Люсей вели обычную нашу жизнь: ездили по разрешенному нам маршруту, собирали грибы, ходили в кино и на рынок, смотрели по вечерам телевизор, — пишет Сахаров и вспоминает книгу Эриха Марии Ремарка «Время жить и время умирать», — у нас было «время жить»».

25 июля Сахаров начинает второй этап голодовки. «Его снова забрали, это стало как рутина», — вспоминает Боннэр. По словам Сахарова, на этот раз он даже «нашел некую форму сосуществования с кормящей бригадой». И 29 июля он пишет первое письмо Горбачёву с обещанием прекратить публичные выступления, если его жену выпустят из страны. 10 августа Горбачёв читает письмо и пересылает его Чебрикову и новому министру иностранных дел Эдуарду Шеварднадзе — с просьбой разобраться.

К августу Сахаров весит меньше 63 килограммов, за четыре месяца он похудел на 17 килограммов. Врачи в дополнение к принудительному питанию решают ставить ему внутривенные вливания в бедра, которые длятся по несколько часов. После них ноги у Сахарова раздуваются и он несколько дней не может ходить.

В августе Боннэр едет за рулем по шоссе и вдруг обнаруживает, что ручка переключения скоростей осталась у нее в руке. Она аккуратно останавливается у обочины, избежав аварии, а потом идет к механику. Он ничего не говорит, но пишет на бумажке: «Она отпилена».

29 августа лечение Елены Боннэр обсуждает политбюро. «Сейчас Сахарову 65 лет, Боннэр — 63 года. Здоровьем Сахаров не блещет. Сейчас он проходит онкологическое обследование, так как стал худеть… — начинает председатель КГБ Чебриков. — Как политическая фигура фактически потерял свое лицо и ничего нового в последнее время не говорит. Возможно, следовало бы отпустить Боннэр на три месяца за границу. <…> Разрешение Боннэр на поездку за границу выглядело бы гуманным шагом». При этом Чебриков настаивает, что нельзя выпускать самого Сахарова, потому что он в деталях знает весь путь развития наших атомных вооружений. «Если Сахарову дать лабораторию, то он может продолжить работу в области военных исследований. Поведение Сахарова складывается под влиянием Боннэр», — говорит глава КГБ. «Вот что такое сионизм», — вздыхает Горбачёв.

Категорически против секретарь ЦК по идеологии Михаил Зимянин: «От Боннэр никакой порядочности ожидать нельзя. Это зверюга в юбке, ставленница империализма».

Министр иностранных дел Шеварднадзе и члены политбюро Николай Рыжков и Гейдар Алиев за то, чтобы проявить гуманизм и выпустить Боннэр. Но партийный бетон отговаривает. Министр культуры Петр Демичев напоминает, что Горбачёву предстоит первый визит в новом статусе на Запад: у него назначены переговоры с президентами Франции и США. «Если отпустить Боннэр за границу до этого, то на Западе будет поднята шумная антисоветская кампания. Так что сделать это, наверное, лучше будет после визитов», — уверен Демичев.

Поскольку голоса делятся поровну, Горбачёв решает пока ничего не делать: «Подтвердим факт получения письма… Надо дать понять, что мы, мол, можем пойти навстречу просьбе о выезде Боннэр, но все будет зависеть от того, как будет вести себя сам Сахаров, а также от того, что будет делать за рубежом Боннэр. Пока целесообразно ограничиться этим».

5 сентября к Сахарову приезжает сотрудник КГБ, который передает условие Горбачёва: академик должен письменно гарантировать, что не будет требовать выезда за границу, а Боннэр обязана пообещать не встречаться за рубежом с представителями СМИ и не принимать участия в пресс-конференциях. Сахарова на три часа отпускают домой, и они с женой пишут заявления, что обещают выполнять условия. После этого академик возвращается в больницу и продолжает там голодать.

В начале сентября в Вашингтоне сын Боннэр Леша (уже женившийся на Лизе Алексеевой) объявляет голодовку: семья ничего не знает о состоянии здоровья родителей, сосланных в Горький. А 11 сентября обе палаты конгресса США принимают резолюцию с требованием к советским властям освободить Сахарова и Боннэр. Всё это сообщают по радио. Вражеские голоса, конечно, пытаются глушить, но и Сахаров, и Боннэр в курсе новостей — у академика в больнице даже приемник не отбирают.

21 октября Боннэр срочно вызывают в горьковский ОВИР (отдел виз и регистраций). Там ей говорят: принято решение разрешить вам выезд в Америку, надо срочно принести фотографию, на 25 октября намечен вылет из Москвы. «Что? И не подумаю! — отвечает Боннэр. — Я уже столько месяцев мужа не видела. Пока я его не увижу и пока я с ним не поживу столько времени, сколько мне надо, чтобы убедиться, что он благополучен, я никуда не поеду! Мне на ваше разрешение насрать!»

Сотрудница ОВИРа несколько раз убегает позвонить по телефону. В итоге Боннэр, так и не сдав документы, уходит: «Я понимаю, что мы победили. Уже чувствую, что он будет дома». Действительно, через день Сахарова привозят из больницы.

Муж уговаривает жену: не надо фокусничать, надо 25-го ехать. «Двадцать пятого? Хорошо, 25 ноября и поеду». На следующий день они вдвоем идут в ОВИР. Крики, скандал, телефонные звонки, Боннэр отказывается стоять в очереди. «Елена Георгиевна, вы вообще никуда не поедете с вашим поведением», — говорит ей сотрудник ОВИРа. Но все ее требования выполнены. От купленного ей билета в Москву Боннэр отказывается, говорит, что в помощи КГБ не нуждается, до Москвы доедет за свой счет.

В оставшийся месяц Елена Боннэр готовит мужа к самостоятельной жизни: составляет ему краткую кулинарную книгу — как делать гречневую кашу, варить мясо, готовить щи и борщ, покупает едва ли не сотню носков. 25 ноября Боннэр прилетает в Москву и обнаруживает, что их квартира на Садовом кольце в полном запустении: окна распахнуты, внутри живут птицы.

Спустя несколько лет Боннэр получит письмо от одной из медсестер, которая участвовала в насильственном кормлении Сахарова. Та напишет, что очень уважает и Сахарова, и Боннэр и благодарит судьбу за то, что она свела ее с таким великим человеком.

Впрочем, не всем советским диссидентам везет так, как Сахарову. Украинский поэт Василь Стус тоже объявляет голодовку — только он находится в тюрьме под Пермью. Ему запрещают писать стихи и отправлять их родным, и он протестует против жестокого обращения. 4 сентября 1985 года он умирает в карцере.

Стуса хоронят в безымянной могиле на территории колонии. Уже через четыре года его торжественно перезахоронят в Киеве, потом посмертно реабилитируют и даже присудят ему госпремию УССР.