Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Отказаться от прошлого

Почти все лето 1990 года продолжается аппаратная война Горбачева с восставшими против него коммунистами. Сначала с 19 по 23 июня проходит Учредительный съезд компартии РСФСР — это второй акт унижения лидера СССР представителями России. После того как главой Верховного Совета республики становится его враг Ельцин, компартию России возглавляет консерватор Иван Полозков, ставленник Лигачёва. «Горбачёв торчал на съезде всё время, выслушивая грубости и принимая прямые оплеухи от этой черни… Сносил не просто оскорбления, а махровую дикость», — напишет в дневнике Черняев.

Особенно Черняева поражает, что после всего Горбачёв выходит на трибуну и произносит заключительную речь ровно в духе тех, кто его поносил, очевидно стараясь им понравиться. «Он слишком стал разный: один за границей, другой — здесь. Это особенно контрастно выглядит после недавней поездки в Америку. Там его здравый смысл, там его теория «движения страны к процветанию». Тут инстинкты страха, тактически — аппаратный образ действий, привязанность к компромиссам, которая уже наносит огромный вред политике и всему делу», — размышляет Черняев.

Впереди — съезд компартии СССР. На нем Горбачёв планирует дать решающий бой своим противникам, а помощники, Черняев и Шахназаров, уговаривают его отказаться от поста генсека, остаться просто президентом и бросить партию. Но Горбачёв спорит с ними: «Нельзя эту паршивую собаку отпускать с поводка. Если я это сделаю, вся эта махина будет против меня».

Его нерешительность страшно разочаровывает Черняева: «Играть ва-банк… он не будет. Значит, подчинится. Думаю, и от рынка отступится… и будет всеобщий позор и бесславный конец. Может быть, не сразу, а по сильно скользящей наклонной. «Великий человек»… не смог удержаться на уровне своей великости, когда пробил час», — пишет он в дневнике накануне съезда.

Во время заседаний Горбачёву приходится услышать немало грубостей, хотя он и говорит всем, что «хамства терпеть не будет». Вот как Яковлев описывает съезд: «Он разительно отличался от других: был бурным, похожим на пьяного мужика, заблудившегося на пути к дому. Падает, поднимается, снова ползет и все время матерится».

Многие участники съезда тоже деморализованы — они привыкли выполнять волю начальства, а теперь просто не могут ничего понять. Один из региональных партийных начальников подходит к секретарю по идеологии ЦК КПСС Петру Лучинскому, будущему президенту независимой Молдовы, и умоляющим тоном говорит: «Петр Кириллович, ну что вы нас мучаете? Вы ясно скажите, если надо строить капитализм, мы его построим!»

Впрочем, в итоге все выглядит действительно так, будто Горбачёв умудряется перехитрить своих врагов. Его переизбирают генеральным секретарем — безальтернативно, больше никто не выдвигает свою кандидатуру. Главная борьба разворачивается за пост заместителя генсека. На эту должность претендует Лигачёв, но Горбачёв предлагает Владимира Ивашко, первого секретаря Украины, угрожая, что если победит Лигачёв, то он уйдет в отставку. И участники съезда прислушиваются к Горбачёву.

После заседания к проигравшему Лигачёву, как он будет вспоминать позже, вдруг подходит американский историк Стивен Коэн и по-русски говорит: «Егор Кузьмич, позвольте пожать вам руку! Вы смелый, вы очень мужественный человек! Вы ушли красиво!»

Выходя из Кремля, Лигачёв сталкивается с Виталием Коротичем, которого когда-то сам назначил главным редактором «Огонька». «Так ты говоришь, что я вымирающий динозавр? Мамонт? А ты не думал о том, что после эпохи динозавров наступает эпоха крыс? Еще пожалеете о нас, мамонтах!» — говорит он с горечью.

Однако, даже несмотря на свою аппаратную победу, Горбачёв совсем не выглядит триумфатором: «Он изолирован. Прошли времена, когда в перерывах заседаний на него наваливались толпы с вопросами. Одиноко идет он за кулисы в сопровождении своего Володи (охранника). Жалко его. А это ужасно, когда жалко главу государства. Но его жалеют уже публично, в газетах и на телевидении», — напишет в дневнике Черняев.

В зале среди делегатов сидит Борис Ельцин. У него есть план: под занавес съезда объявить о своем выходе из КПСС. Он должен сказать, что не может совмещать руководство республикой и членство в партии, потому что теперь у него появились обязательства не только перед коммунистами, но и перед всеми остальными гражданами России.

Накануне вечером к нему в кабинет заходит Бурбулис — и видит, что Ельцин чем-то страшно взволнован. У них совсем не дружеские отношения, обсуждать эмоции не принято, однако Бурбулис осторожно интересуется: «Борис Николаевич, я вижу, что-то вас очень беспокоит». Ельцин как будто ждет этого вопроса. Он вскакивает, начинает ходить по кабинету и жаловаться: «Как же я могу это сделать? Я вскормлен партией с самого детства. Все, что у меня есть, все, что со мной было, все, что я добился, что я пережил, все связано с Коммунистической партией Советского Союза. А завтра я должен сказать то, что не могу не сказать и не сделать. Я должен, значит, выйти публично на этом съезде и отказаться от прошлого!»

Однако на следующий день в назначенный час Ельцин справляется с волнением. Поднимается на трибуну, произносит заготовленную речь, а потом через весь зал по центральному проходу идет к двери. Кто-то пытается кричать ему вслед «Позор!», но именно Ельцин в этой ситуации выглядит победителем. Его уход со съезда показывают по телевидению, фотографии — во всех СМИ. Он первый политик, плюнувший в лицо коммунистической партии. Это очень символичный момент — сигнал, что отныне партия больше не имеет никакой силы. Еще несколько лет назад исключение из партии казалось равносильным смерти. Этот самый Ельцин, после того как его вывели из политбюро, был близок к самоубийству. А теперь всё в прошлом — из партии можно выйти, и тебе за это ничего не будет.