Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Птицы поют

27 июня в пражской газете Literární listy публикуется воззвание «Две тысячи слов», подписанное несколькими десятками чехословацких знаменитостей: писателями, режиссерами, учеными и спортсменами. Удивительно, но идея этого манифеста принадлежит одному из членов политбюро Франтишеку Кригелю — он хотел, чтобы общественность выступила в поддержку реформ. Но все идет не по плану: манифест гораздо радикальнее, чем риторика Дубчека, приветствует демократизацию и попытку «очеловечить лицо» социализма, но требует больше перемен, критикует «партийно-бюрократический аппарат» и осуждает возможный «реванш старых сил» и «вмешательство иностранных сил», то есть давление со стороны СССР.

Руководители Чехословакии в ужасе: они считают, что это провокация. «Две тысячи слов» вконец разозлят Брежнева, реакция СССР будет ужасной (никто из них не знает, что в целом в Москве решение уже более-менее принято). Политбюро заседает до поздней ночи, пытаясь выбрать, какими словами осудить манифест и исправить положение.

К утру так ничего и не придумано. В зале заседаний страшно накурено. Один из членов политбюро открывает окно. Светает. «Люди, не занимайтесь глупостями, — говорит он. — На улице уже птицы поют».

Солженицын в это же время тоже слушает пение птиц у себя на даче. «Счастливее того лета придумать было бы нельзя», — напишет он.

Следом за «Раковым корпусом» на Западе выходит другой его роман — «В круге первом». А еще ему удается дописать и переправить за границу «Архипелаг ГУЛАГ».

В восемь вечера 3 августа 1968 года первый секретарь украинской компартии, член политбюро ЦК КПСС Петр Шелест заходит в общественный туалет в гостинице «Интурист» в Братиславе, втором по величине городе Чехословакии. Там он должен тайно встретиться с Василем Биляком — первым секретарем компартии Словакии. Это одно из самых странных свиданий политиков в ХХ веке — и одно из самых позорных.

Биляк и Шелест не зря прячутся: один передает другому послание, подписанное несколькими членами политбюро Чехословакии. Оно адресовано Брежневу. В нем содержится просьба ввести в Чехословакию войска и покончить «с контрреволюцией» — так авторы называют демократизацию и «социализм с человеческим лицом».

Шелест передает письмо генсеку. Лидер Советской Украины доволен, он один из ястребов в политбюро, он яростно отстаивает идею ввести в Чехословакию танки и покончить с тамошними реформами, он согласен с лидерами Польши и Восточной Германии, которые считают, что демократизация в Чехословакии — большая угроза для всех них. А еще Шелест — один из тех, кто громче всех обвиняет чехословацкое руководство в работе на ЦРУ.

В ночь на 21 августа военные подразделения Польши, Болгарии, Венгрии, ГДР и СССР входят в Прагу. Чехословацкая армия не оказывает сопротивления. Советские офицеры арестовывают министра обороны Чехословакии, позволив ему сделать один звонок главе правительства и сообщить о происходящем.

Политбюро компартии Чехословакии в этот момент заседает. «Я физически чувствовал, как кончается моя жизнь коммуниста, — будет вспоминать Зденек Млынарж. — Все оказалось вдруг лишенным смысла — и идеи, и действия. Тот же зал заседаний, те же люди — но всего за несколько минут мир стал неузнаваемым».

Василь Биляк, который призывал советские войска, впадает в истерику: «Почему вы не линчуете, почему не убиваете меня?» — кричит он коллегам.

Дубчек говорит, что уйдет в отставку. «Пусть бы лучше меня за ребра повесили, пусть бы лучше я сам за все отвечал!» — кричит первый секретарь. Его отговаривают. Предлагают позвонить Брежневу. «Они сами найдут, как со мной связаться», — отказывается Дубчек.

На улицах Праги протестующие строят баррикады, происходят первые столкновения с армией. В первый же день гибнет 58 граждан Чехословакии и 11 советских военных.

Арестованных Дубчека и его ближайших соратников вывозят в Западную Украину. Первоначальный план СССР — судить их специально созданным «контрреволюционным трибуналом». Вчерашние руководители Чехословакии прощаются с жизнью.

Но в Праге все идет не по плану. Большая часть местных чиновников и членов компартии демонстрируют вовсе не лояльность Москве, а готовность сопротивляться. Национальное радио осуждает оккупацию, коммунисты собирают экстренный съезд на одном из пражских заводов, где подтверждают свою приверженность курсу Дубчека.

И Москва меняет стратегию. Арестованных привозят в столицу СССР — на переговоры с Брежневым и другими членами советского политбюро. Они должны гарантировать, что прежний курс реформ будет свернут.

Брежнев открыто говорит, что главная претензия к Дубчеку — то, что он назначал людей, не посоветовавшись с Москвой. «Я тебе верил, я тебя защищал перед другими, — обиженно распекает его советский лидер. — Я говорил, что наш Саша все-таки хороший товарищ. А ты нас всех так подвел!» Во время этих пассажей голос Брежнева дрожит от жалости к себе; он говорит заикаясь, со слезами в голосе, вспоминает Млынарж.

По словам Брежнева, победив в Великой Отечественной войне, СССР заслужил право считать Восточную Европу своей и будет защищать эти границы. Более того, он уверяет, что накануне вторжения связывался с президентом США Линдоном Джонсоном и уточнил, признают ли США договоренности, подписанные в Ялте. Джонсон ответил, что в отношении Чехословакии — безусловно.

В ходе этого разговора нет даже и намека на обвинения в связях с западными спецслужбами, о которых трубит советская пропаганда. Брежнев и остальные члены политбюро понимают, что это всё не всерьез.

После того как Дубчек и компания подписывают все, что требуется, Брежнев расслабляется и начинает откровенничать: «Вы думали, что раз в ваших руках власть, то вы можете поступать, как хотите. Даже я не могу себе этого позволить, даже мне удается осуществить примерно треть моих намерений. Что бы произошло, если бы при голосовании в политбюро я не поднял бы руки за военную интервенцию? Наверняка не было бы здесь сейчас тебя. Но возможно, не было бы здесь и меня».

Итог этих странных переговоров: Дубчек и его коллеги по чехословацкому политбюро, еще недавно готовившиеся к смерти, подписывают соглашение с СССР. Все демократические реформы свернуты, Пражская весна заканчивается.

Милош Форман в этот момент снова в Париже, город затих и опустел: все уехали в августовские отпуска. Форман слушает новости по радио и не может понять, что ему дальше делать. Если он отправится домой, его больше не выпустят на Запад, он потеряет шанс снимать в Америке. Он просит друзей-французов добраться на машине в Прагу и вывезти оттуда его семью: жену и двух маленьких сыновей. Вера, жена Милоша и одна из самых популярных чешских актрис на тот момент, в ужасе: она не знает французского, не понимает, что будет делать за границей, но берет детей и уезжает, забыв дома даже паспорта.