Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Национал-большевики на Кавказе

В июне на Кавказе назревает еще один конфликт: между грузинами и живущими в Грузии азербайджанцами. Группа активистов из Азербайджанского народного фронта едет примирять стороны. Зардушт Ализаде вспоминает, что во многом страсти накаляются из-за непримиримой националистической риторики Звиада Гамсахурдии. Он заявляет, что пришлые кочевники-тюрки, осевшие в Грузии, должны покинуть республику и переселиться в Азербайджан. У него уточняют, когда именно эти тюрки пришли на грузинскую землю. «При Шахе Аббасе», — отвечает Гамсахурдия, имея в виду правителя иранской империи конца XVI — начала XVII века. Легендарный грузинский диссидент Мераб Костава занимает куда более умеренную позицию, и именно его авторитет помогает охладить страсти.

Активисты Азербайджанского народного фронта возвращаются домой: на июль намечены выборы лидера их организации. Несмотря на то что изначально фронт создавался как исключительно демократическая организация, на роль руководителя теперь претендует националист Абульфаз Алиев, которого можно назвать азербайджанским Гамсахурдией.

Абульфаз Алиев — один из самых известных азербайджанских диссидентов. Он был арестован в 1975 году, когда республикой руководил его однофамилец Гейдар Алиев, и обвинен в антисоветской агитации — то же самое и в те же годы случилось с Гамсахурдией и Коставой в Грузии. Однако дальнейшая судьба Абульфаза Алиева была странным образом куда менее трагична. Его не заставили публично каяться перед телекамерами, как Гамсахурдию, и он не провел в неволе десять лет, как Костава. Уже в 1976 году его освободили. Более того, его взяли обратно на работу в Академию наук, он даже стал продвигаться по карьерной лестнице и к 1980 году стал завотделом. Этот факт позже станет причиной подозрений, что Абульфаз был завербован КГБ и в ходе своей политической карьеры был союзником Гейдара Алиева. Кстати, они не только однофамильцы, но и земляки — оба родились в Нахичеванском регионе.

Абульфаз Алиев выигрывает выборы лидера Народного фронта, хотя Зардушт Ализаде открыто говорит о том, что это стало результатом фальсификации. В течение года организация становится все более националистической и вождистской. Как будут говорить основатели фронта Ализаде и Юнусова, власть захватывают «национал-большевики».

Абульфаз Алиев считает, что все жители Азербайджана — тюрки, азербайджанского языка не существует, это изобретение Сталина; он мечтает о том, чтобы этот разделенный народ воссоединился, имея в виду иранскую провинцию Азербайджан.

Уже в конце лета 1989 года Народный фронт организует серию забастовок по всей республике и блокирует железную дорогу, которая среди прочего является важнейшим путем, связывающим Армению с остальным Советским Союзом. Активисты добиваются ликвидации комитета Аркадия Вольского. Они считают, что Нагорный Карабах должен вернуться под управление Баку. В результате забастовки обе республики — и Армения, и Азербайджан — практически парализованы.

В Баку уверены, что московская власть покровительствует армянам (несмотря на то, что члены комитета «Карабах» только что вышли из тюрьмы). Одно из популярных объяснений этого — будто бы армянская диаспора дала огромную взятку чете Горбачёвых, а именно американские армяне якобы подарили Раисе бриллианты, поэтому она и лоббирует передачу Нагорного Карабаха Армении.

Блокада транспортных путей становится эффективным рычагом давления. 23 сентября Верховный Совет Азербайджана под давлением Народного фронта принимает закон о суверенитете, в котором говорится о приоритете местных законов над союзными. Первый секретарь Везиров и его «визирь» Поляничко сопротивляются до последнего, но в решающий момент активисты Народного фронта, приглашенные на заседание парламента, отталкивают главу республики с трибуны, и один из них начинает кричать, глядя прямо в камеру, ведущую прямую трансляцию по телевидению: «Везиров предает Азербайджан, и, для того чтобы защитить Карабах, нам необходимо прежде всего добиться его отставки. Я буду призывать народ к бессрочной забастовке до тех пор, пока Везиров не подаст в отставку…» Это такой шок для всех, что и первый секретарь, и депутаты соглашаются на требования Народного фронта.

Таким образом, Азербайджан становится четвертой республикой СССР и первой после балтийских, объявившей о собственном суверенитете. Вскоре власти официально регистрируют Народный фронт.

Примерно то же самое происходит и в соседней Грузии: назревает конфликт между радикальной оппозицией во главе со Звиадом Гамсахурдией и самыми известными представителями грузинской культурной элиты. Они исповедуют куда более умеренные взгляды, оттого их презрительно обзывают красной интеллигенцией.

В июле в Тбилиси собирается учредительный съезд собственного Народного фронта. Один из его участников — Мераб Мамардашвили. Когда-то он был однокурсником Раисы Титаренко, будущей Горбачёвой, а теперь он уже философ с мировым именем. Он яростно критикует националистов: «Истина выше, чем Родина. Потому, что мы иногда считаем интересами Родины то, что на самом деле ими не является. <…> Грузия не может быть фетишем. В христианстве вообще не существует идолов и фетишей» — и зал негодует. Философа едва ли не прогоняют с трибуны. «Да как вы смеете!» — кричат ему.

Заседание Народного фронта демонстрирует, что популярность Гамсахурдии и его сторонников растет, а голоса его критиков становятся все слабее.

13 октября происходит автокатастрофа, которая, очевидно, еще сильнее меняет направление политического развития Грузии. На горной дороге по неизвестной причине переворачивается машина Мераба Коставы, легендарного правозащитника, друга Гамсахурдия и единомышленника Сахарова. Он умирает в больнице. Авария многим кажется подозрительной. Обвиняют, как и во всех подобных случаях, КГБ.

Гамсахурдия безутешен: «Зачем он это сделал? Может ему жить надоело? Грузия в таком ужасном состоянии. Как же я один буду?», — говорит он на похоронах.

«Я думаю, что не случайно все-таки, — будет потом рассуждать Акакий Асатиани. — Очень странная история. Главное, что это произошло в такой момент, что без Мераба все сразу приняло другой оборот. Если бы он был жив, то и движение бы не раскололось, не разошлись бы наши пути. Он был связующим звеном, нельзя было с ним спорить. Он был абсолютный авторитет, причем он был всегда прав. Он не допустил бы конфликта и с абхазами, и с осетинами. Он говорил: «Братья, настанет момент, вы поймете, что эта свобода и для нас, и для вас». Он Звиада учил: «Понимаешь, когда мы освободимся, мы должны их всех, понимаешь, не только милиционеров, но и кагэбэшников всех обнять и примириться с ними». «Ты что, — кричал Звиад, — они негодяи и предатели». «Товарищ Звиад, они тоже наши», — спокойно отвечал Мераб».