Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Молодой папа

Уже в первые месяцы после прихода к власти в лексиконе Горбачёва появляется важное слово: «перестройка». Оно всем нравится, хотя никому не понятно, что это значит. Именно это слово станет девизом всей деятельности Горбачёва, символом всех будущих перемен в СССР.

Возглавив партию, Михаил Горбачёв начинает постепенно избавляться от старых брежневских членов политбюро — правда, заменить их ему почти некем. В июне он отправляет на пенсию еще относительно молодого члена политбюро Григория Романова, своего недавнего соперника. В сентябре — главу правительства Николая Тихонова, на его место назначает Николая Рыжкова. В декабре прощается с хозяином Москвы Виктором Гришиным. Впрочем, его он заменяет не своим человеком (таких просто нет), а тем, кого подбирает Егор Лигачёв. А главный кадровик партии рекомендует на эту должность энергичного чиновника из Свердловска (так в советские годы называется Екатеринбург) Бориса Ельцина.

Лигачёв много лет руководил другой областью — Томской, в Сибире. Он считает, что Ельцин очень эффективный управленец, как раз тот, кто нужен для «ускорения», о котором так много говорит Горбачёв. Впрочем, Николай Рыжков тоже из Свердловска, был директором крупнейшего завода области, «Уралмаша», давно знает лигачёвского выдвиженца. И он резко против: «Хлебнете горя с ним», — говорит Рыжков. Но Лигачёв настаивает.

Борис Ельцин к этому моменту восемь лет возглавляет Свердловскую область. Ему 54 года, он настоящий хозяин своего региона, при этом очень амбициозный. По его собственным воспоминаниям, 3 апреля 1985 года он едет в машине, когда вдруг раздается звонок (телефон в машине — признак невероятного могущества по тем временам). Из Москвы приглашают перейти на работу в ЦК — начальником отдела строительства. Ельцин обиженно отказывается, начальник отдела — это очень маленькая для него должность. Все его предшественники переходили в Москву на должность секретарей ЦК — вот это было бы настоящее повышение.

На следующий день ему звонит Лигачёв, который поначалу уговаривает, а потом заявляет: политбюро решило, и вы, как коммунист, обязаны подчиниться и ехать в столицу. «Ну что ж, тогда еду», — обреченно отвечает Ельцин.

В воспоминаниях он будет описывать, насколько ему грустно: он провел в Свердловске всю жизнь, ему 54 года, у него две дочери, внучка. Он совсем не понимает, насколько новая жизнь начнется в Москве. Он напишет, что, как и все остальные граждане СССР, относится к москвичам с огромным предубеждением: мол, они высокомерные снобы, и вообще, Москва — потемкинская деревня, красивая витрина, которую показывают иностранцам.

В Москве Ельцину дают квартиру в центре на улице Горького (сейчас — Тверская) и дачу, но, поскольку он еще не большой начальник, он делит ее с другим заведующим отделом в ЦК и его семьей. Это Анатолий Лукьянов, приятель Горбачёва, который помогал писать ему «тронную» речь. Именно Лукьянов скоро станет противником Ельцина и окажется последним главой советского парламента.

Впрочем, Ельцин недолго занимает рядовую должность в ЦК. Через три месяца он становится секретарем ЦК по строительству, а еще через пять — новым московским первым секретарем. Ельцин отлично понимает, какую задачу ставит ему генсек: «бороться с мафией… капитально поменять кадры… <…> свалить команду Гришина» — так напишет он в воспоминаниях.

Самый неудобный для Горбачёва член политбюро — это Андрей Громыко, министр иностранных дел. С одной стороны, генсек чувствует себя обязанным, ведь именно Громыко — его важный союзник, он поддержал его в борьбе за власть в решающий момент. С другой стороны, Горбачёву совсем не нравится стиль Громыко, он хочет проводить прямо противоположную внешнюю политику. Громыко — дипломат еще сталинской школы, Mr. Nyet. Он считает, что говорить можно только с позиции силы — или, если что, можно и вообще не говорить. Горбачёв же хочет вести диалог по-новому, Громыко ему мешает. В свою очередь, Горбачёв вызывает все большее раздражение у Громыко: он жалуется сыну, что генсек берется за много дел сразу, не заканчивает ни одного, а уже хватается за что-то еще.

В июне Горбачёв выполняет свое обещание: на очередной сессии Верховного Совета председателем Президиума избирают именно Громыко, он становится формальным главой Советского государства. Кресло министра иностранных дел освобождается. Правда, Громыко, руководивший МИДом 28 лет, уверен, что посадит в него своего человека. И рекомендует первого зама — Георгия Корниенко. Но Горбачёв хорошо помнит старую обиду — как Корниенко не поехал с ним в Лондон. И в этот момент Горбачёв впервые в новой должности решается на смелый самостоятельный кадровый поступок. Он назначает министром иностранных дел руководителя Грузии Эдуарда Шеварднадзе — человека, не имеющего никакого внешнеполитического опыта. Горбачёв знает Шеварднадзе с юности: они одновременно возглавляли комсомольские организации своих регионов. Громыко в ярости. Шеварднадзе в шоке. «Все что угодно мог ожидать, только не это. Я должен подумать. И вы еще должны подумать. Я не профессионал… Грузин… Могут возникнуть вопросы», — говорит он. (Стоит отметить, что акцент Шеварднадзе еще сильнее и заметнее, чем говор генсека.)

Решение Горбачёва, конечно, неожиданное, но все-таки он взял не человека со стороны. Шеварднадзе — партийный аппаратчик со стажем, он кандидат в члены политбюро, 30 лет руководил Грузинской ССР. Приглашать на работу людей без солидного стажа в партийном аппарате генсек пока не решается.

Хотя вообще-то у Горбачёва есть люди вовне, к которым он прислушивается: он начинает собирать вокруг себя московскую интеллигенцию, руководителей научных институтов. Его регулярные собеседники — глава Института мировой экономики и международных отношений Александр Яковлев, директор Института востоковедения Евгений Примаков, а еще физики: замдиректора Курчатовского института Евгений Велихов и директор Института космических исследований Роальд Сагдеев. Но он продвигает их очень аккуратно, стараясь не нарушить партийные традиции.

В целом же обновление состава политбюро проходит по-лигачёвски: новый второй секретарь ЦК подбирает только проверенных партийных товарищей. В следующие годы к политбюро присоединятся ленинградский первый секретарь Зайков, белорусский первый секретарь Слюньков и новый куратор сельского хозяйства Никонов — люди очень далекие от Горбачёва и совершенно не понимающие, в чем его замысел. (По иронии судьбы фамилии членов политбюро рифмуются: Горбачёв — Лигачёв, Воротников — Зайков — Рыжков — Слюньков, поэтому в народе новое руководство партии воспринимается как один большой невыдуманный анекдот.)

У Горбачёва нет советников, с которыми бы он работал до избрания генсеком, — вообще никого, кроме жены Раисы. Более того, у него нет никаких единомышленников — просто потому, что у него нет никаких убеждений. Так устроено советское руководство: партийным деятелям не положено иметь собственную точку зрения, они всегда колеблются вместе с генеральной линией партии. В этой системе власти наверх пробираются только самые усердные и лояльные исполнители, но вовсе не интеллектуалы. Наличие собственных убеждений высокопоставленному чиновнику противопоказано — хотя бы потому, что высокообразованный и рефлексирующий человек вряд ли смог бы без отвращения слушать многочасовые речи, восхваляющие генерального секретаря, партию, коммунизм и великого Ленина, и произносить что-то подобное сам. А этого партийный церемониал требует на постоянной основе. Поэтому успешные партийные чиновники — это всегда те, кто умеет вовремя отключить мозг, не испытывать угрызений совести, покорно соглашаться с бредом, который несут с трибуны пожилые начальники, аплодировать им (часто стоя) или, наоборот, с готовностью обличать своих недавних приятелей, если они проявили независимость суждений. Горбачёв идеально играл по всем этим правилам всю жизнь: произносил речи, аплодировал, не задумывался. И только оказавшись на вершине власти, он обнаруживает, что генеральному секретарю положено иметь свою позицию, собственное мнение по всем вопросам. Это непросто, но Горбачёв начинает это мнение спешно вырабатывать.

У него есть несколько источников для вдохновения. Первый из них — это Владимир Ленин. Горбачёв считает, что в Советском Союзе не построен настоящий социализм, потому что учение Ленина извратили, неправильно истолковали и забыли. И стоит только вернуться к истинному, чистому Ленину, все сразу встанет на свои места. В этом Горбачёв, конечно, новатор. Все коммунисты СССР в обязательном порядке то и дело цитируют Ленина на партсобраниях, но на самом деле труды основателя СССР уже давно никто не читает. А Горбачёв берется повторно штудировать полное собрание сочинений Ильича (так ласково называют Ленина советские коммунисты). Подруга жены генсека Раисы, Лидия Будыка, будет вспоминать, как однажды, зайдя в гости к Горбачёвым, заметила на столе тома сочинений Ленина с многочисленными закладками и пометками. Она не может поверить своим глазам и переспрашивает у первой леди: неужели Михаил Сергеевич правда это изучает? Но генсек отвечает ей сам: «Знаешь, Лида, почитала бы ты переписку Ленина с Каутским, это поинтереснее любого детектива». Во всех своих публичных выступлениях Горбачёв подчеркивает, что он вовсе не реформирует советскую систему, не привносит туда что-то новое, а, наоборот, возвращает к первоначальному замыслу Ленина.

Другой источник — это личный опыт. У Горбачёва он довольно специфический. Бо́льшую часть жизни Горбачёв провел в Ставропольском крае, делал карьеру. У него нет друзей — он даже не взял с собой в Москву никого из подчиненных. Единственный его близкий советчик и единомышленник — жена. У них есть традиция: каждый вечер, после работы, они гуляют — и Горбачёв рассказывает жене обо всех политических проблемах, с которыми столкнулся.

Уже став генсеком, Горбачёв пытается подобрать себе помощников, с которыми ему было бы комфортно работать. Так рядом с ним появляется Анатолий Черняев. Сотрудник международного отдела ЦК КПСС с 1961 года, он больше двадцати лет писал речи советским лидерам и занимался отношениями с зарубежными компартиями. Черняев относится к своей работе с большим скепсисом, значительная часть кажется ему бессмысленной. Поэтому, когда он узнаёт об избрании Горбачёва, он искренне счастлив. В первую очередь Черняев надеется на то, что теперь начнется какая-то настоящая жизнь, а не вечные бесполезные и бессмысленные цитирования классиков марксизма-ленинизма. Наконец, узнав генсека чуть ближе, Черняев приходит к удивительному выводу: по его мнению, Горбачёв (в отличие от многих коллег и предшественников) понимает, что «враждебный империалистический мир», который так клеймит советская пропаганда, на самом деле сложная совокупность разных государств и обществ, которые «явно не готовятся к нападению на Советский Союз».

А еще Черняев замечает у Горбачёва интересное свойство, возможно почерпнутое им у жены-философа, — отвращение к насилию. Позже один из знакомых Горбачёва будет говорить так: «Он знал, что жена не ляжет с ним в постель, если у него будут руки в крови».