Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Последнее Первое мая

Наступает 1 Мая — один из главных в Советском Союзе праздников. Незыблемая традиция — парад на Красной площади, члены политбюро поднимаются на трибуну мавзолея, чтобы приветствовать проходящие мимо внизу колонны трудящихся, которые, как правило, еще и несут портреты членов политбюро. Вожди на трибуне улыбаются и машут.

1 мая 1990 года все идет не так. Сначала по Красной площади проходит первая, официальная волна демонстрантов. Но потом ей на смену приходит другая — это активисты «Московского объединения избирателей», сторонники новых, демократических властей города. Еще недавно эти люди митинговали против шестой статьи, за Ельцина и за Гдляна.

«Долой Горбачёва», «Долой КПСС — эксплуататора и грабителя народа», «Долой социализм», «Долой фашистскую красную империю», «Свободу Литве», «Партия Ленина прочь с дороги» — вот с какими плакатами идут они по Красной площади, глядя на ошеломленное политбюро. Впервые партийные лидеры и ненавидящий их народ смотрят друг другу в глаза.

«Егор, пора, видимо, кончать с этим. Пойдем…» — говорит Горбачёв Лигачёву. «Да, пора кончать» — так будет описывать эту сцену в воспоминаниях Лигачёв.

Повторяется ситуация последнего митинга Чаушеску. Горбачёв и остальные члены политбюро поспешно спускаются с трибуны, а вслед им несутся улюлюканье, хохот и свист. «Позор, пошляки», — кричит Красная площадь. По оценкам милиции, таких демонстрантов — около 30 тысяч.

Оскорбительные лозунги попадают в телетрансляцию. Режиссер Калерия Кислова, та самая, которая восемь лет назад показывала встречу Брежнева в Баку, не понимает, как выйти из положения на этот раз. «Мы ушли на общие планы, на верхние точки, и последний план такой открыточный — Кремль, купола», — будет вспоминать она. Затем она понимает, что это конец праздника, и принимает решение прекратить эфир.

Политический активист Владимир Жириновский и его товарищи идут в самом хвосте колонны. «Когда мы, радостные, выходим на площадь, на трибуне уже нет руководителей СССР. Это вот немножко нам, как говорится, ложка дегтя», — разочарованно будет вспоминать он.

Горбачёв в ярости — это личное оскорбление, объявление войны. Он обвиняет в произошедшем лично нового главу Москвы Гавриила Попова. «Все будет идти как идет, если останется безнаказанность за клевету», — убеждает его Лигачёв, и генсек с ним согласен. Политбюро распоряжается осудить эту акцию в «Правде».

Сторонники Попова оправдываются: мол, им обещали, что никакой маршевой музыки на площади не будет, как и членов Политбюро на трибуне, все будет по-новому. И только увидев, что все по-старому и ничего не изменилось, демонстранты выходят из себя. «Я не исключаю, что все это провокация КГБ, — будет объяснять координатор «Московского объединения избирателей» Михаил Шнейдер. — Впрочем… быть может, это просто наше головотяпство».

Но через два дня Яковлев дает пресс-конференцию для иностранных журналистов и называет произошедшее провокацией консерваторов — противников перестройки. По его словам, были две демонстрации: одна критическая, но конструктивная, а вторая напомнила ему ряженых с ярмарки. «Но нет, оказалось, что это вовсе не ряженые, — продолжает он, — ибо замелькали черные флаги анархистов, трехцветные — монархистов, портреты Николая II, портреты Сталина. Или чего стоят лозунги «Из кресла — на нары» или угрозы участью Чаушеску. <…> Подобные лозунги были бы, и справедливо, восприняты как оскорбительные и подстрекательские в любом цивилизованном государстве». Яковлев уверен, что это была «вылазка ультраправых и тех, кто стоит за ними».

Лигачёв в бешенстве: «Стало еще яснее, какие силы представляет в политбюро сам Яковлев», — напишет он в воспоминаниях.

С Лигачёвым, очевидно, согласен и Горбачёв. Уже 14 мая по его настоянию Верховный Совет принимает закон «О защите чести и достоинства Президента СССР». За оскорбление главы государства вводится уголовная ответственность, максимально предусмотренное наказание — до шести лет тюрьмы.