Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

«Вы спрятались в кусты»

17 декабря 1990 года начинается очередной, четвертый съезд народных депутатов. Ведет его Анатолий Лукьянов. И первой он дает слово чеченке Сажи Умалатовой.

Она электросварщица, входит в группу «Союз», до этой секунды она мало кому известна, хотя она «профессиональный депутат»: с 18 лет ее избирают в разные советские органы как женщину, представляющую Чечено-Ингушскую Автономную ССР. В 1989 году в состав «красной сотни» ее вписал Горбачёв.

«Я вношу предложение в повестку дня включить вопрос о вотуме недоверия Президенту СССР… Прошу меня не перебивать. Я буду неприятные вещи говорить, — огорошивает она зал. Такого прецедента, как импичмент, в Советском Союзе еще не было. — Руководить дальше страной Михаил Сергеевич не имеет просто морального права. <…> Все, что он мог, Михаил Сергеевич сделал. Развалив страну, столкнув народы, великодержавную страну пустил по миру с протянутой рукой. <…> Вы несете за собой разруху, развал, голод, холод, кровь, слезы. Гибнут невинные люди. <…> Вы должны уйти ради мира и покоя нашей многострадальной страны. <…> Под аплодисменты Запада Михаил Сергеевич забыл, чей он президент…»

После окончания ее речи председательствующий Лукьянов ставит на поименное голосование, включать ли предложение Умалатовой об импичменте в повестку дня. 1292 человека, в том числе Ельцин, Собчак и многие демократы, голосуют против, но 423, в том числе Алкснис и Гдлян, — за. Впрочем, историческое событие уже произошло. «Лукьянов… специально выпустил ее первой, зная, что́ она предложит», — пишет в дневнике Черняев.

«Горбачёв, конечно, страшно переживал, но надо отдать должное его терпению. Он остался рыцарем демократии: никогда я не слышал, чтобы он сказал: надо бы наказать эту Сажи Умалатову», — будет вспоминать президент Киргизской ССР Аскар Акаев, сидящий в тот момент в президиуме рядом с президентом СССР.

По мнению Алксниса, впрочем, Умалатова совершила фальстарт: Горбачёв понял, что вотума недоверия не будет, и передумал подписывать уже готовый проект указа о введении чрезвычайного положения.

Этот съезд сильно отличается от всех предыдущих. Представители Литвы и Армении вообще не приехали — в зале видны пустые пятна в тех местах, где должны сидеть эти делегации. Уже во время съезда покидают свои места и уезжают делегации Эстонии и Молдовы.

20 декабря слово берет глава МИД Эдуард Шеварднадзе. Вся его речь — это полемика с реакционерами Алкснисом и Петрушенко (он называет их «молодые полковники») и обществом «Память». Он говорит, что они уже «свалили министра внутренних дел» Бакатина, а теперь пытаются свалить его. «Демократы в самом широком смысле этого слова разбежались, реформаторы ушли в кусты. Наступает диктатура, заявляю со всей ответственностью. Никто не знает, какая это будет диктатура и какой диктатор придет, какие будут порядки», — драматично продолжает Шеварднадзе. И объявляет, что уходит в отставку в знак «протеста против наступления диктатуры». При этом подчеркивает, что остается другом и единомышленником Горбачёва.

Все шокированы. Председатель объявляет перерыв. Еще один анонс в зале: для желающих организованы автобусы на кладбище, чтобы посетить могилу Сахарова, в эти дни как раз исполняется год с его смерти.

Настоящим адресатом слов Шеварднадзе, конечно, является Горбачёв — это он тот самый реформатор, который спрятался в кусты. Это он приблизил к себе сторонников диктатуры.

После перерыва Лукьянов дает слово своему протеже Алкснису: «Сегодня появилось определение «реакционеры», прозвучало даже — «подонки». Ну что ж, перед вами стоит «реакционер», перед вами стоит «подонок» — я принимаю эти обвинения. Да, когда грудного ребенка бросают в огонь горящего дома, я реакционер. Я «ястреб», когда беременную женщину выбрасывают с девятого этажа дома, я «ястреб». Когда со старика живьем сдирают кожу — я «ястреб»», — не менее страстно, чем говорил Шеварднадзе, начинает полковник. В своем выступлении дальше он подчеркивает, что выражает лишь свою точку зрения — будто бы на днях его вызывал к себе министр Язов и просил сбавить тон, потому что он якобы «дискредитирует армию». Впрочем, всем ясно, что это лукавство.

Не дождавшись окончания заседания, Коротич спускается в гардероб, чтобы взять пальто, и встречает там Яковлева. «Пойдемте ко мне, попьем чаю», — предлагает идеолог перестройки. Они идут через площадь — там метель. Доходят до кабинета Яковлева, где на двери по-прежнему висит медная табличка: «Член Президентского совета А. Н. Яковлев». «Вы ведь уже не член совета, — так будет вспоминать этот диалог Коротич. — Как вам, кстати, звонить теперь? Дайте мне новые номера телефонов…» «Погодите, — отвечает Яковлев, тяжело опускаясь в кресло. — Вот выволокут нас расстреливать и поставят к одной стенке. Я вас увижу, вы — меня».

Яковлев, конечно, шутит, но Коротич относится к такой угрозе всерьез. Незадолго до этого он получил стипендию в Колумбийском университете в Нью-Йорке, так что у него есть запасной аэродром, если его выгонят из «Огонька».