Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

«Смешал божий дар с яичницей»

Московские националисты, или, как их шутливо называют, «памятники», не зря требовали встречи с Ельциным. В 1987 году новый руководитель Москвы — новая политическая звезда. Он один из живых символов перестройки.

Ельцин все пытается делать по-горбачевски, во всем подражает начальнику. Горбачёв ходит общаться с народом — и Ельцин тоже. А еще Ельцин в присутствии журналистов ездит на работу на автобусе, трамвае, метро — так он демонстрирует свою демократичность. Горбачёв постепенно избавляется от брежневских кадров и критикует эпоху застоя — и Ельцин тоже. Правда, он проводит обновление аппарата еще быстрее и решительнее.

Словом, Ельцин во всем пытается быть первым учеником, но везде слишком усердствует, а это раздражает многих его коллег. Про поездки на общественном транспорте члены политбюро говорят, что московский руководитель «зарабатывает дешевую популярность». А еще чиновники из городского правительства все чаще жалуются на стиль работы Ельцина. Рассказывают, будто один из уволенных им чиновников покончил с собой сразу после разговора с боссом.

(Позже Ельцин напишет в воспоминаниях, что это клевета. Тот бывший партийный руководитель свел счеты с жизнью не сразу после разговора с Ельциным, а через полгода после увольнения.)

Особенно недоволен Ельциным его недавний покровитель — второй человек в партии Егор Лигачёв. Именно к нему стекаются жалобы на столичного начальника.

По словам знакомых, Ельцина особенно бесит то, что Лигачёв ведет себя с ним как с подчиненным, а Ельцин быть вторым не привык — только первым: «Пусть начальник участка, но не заместитель начальника управления, пусть начальник управления, но не заместитель управляющего трестом» — так он сам будет описывать свой карьерный путь.

Со временем отношения у Ельцина обостряются и с Горбачёвым. Как он будет потом вспоминать, на одном из заседаний политбюро он критикует доклад генерального секретаря, а тот в ответ срывается и минут сорок эмоционально говорит о личных недостатках Ельцина и о том, что в Москве по его вине все плохо. После этого Горбачёв перестает здороваться с Ельциным, хотя они видятся как минимум раз в неделю, по четвергам, на заседаниях политбюро.

В сентябре Горбачёв уезжает в отпуск, в Абхазию, в его отсутствие заседание политбюро ведет Лигачёв. Он устраивает очередной разнос Ельцину и даже создает комиссию Центрального комитета по проверке состояния дел в Москве. Это фактически объявление войны — и Ельцин идет ва-банк.

12 сентября 1987 года глава Москвы пишет Горбачёву письмо, полное обиды. Он не хочет мириться с выговором от Лигачёва и жалуется на него: тот мешает работать, придирается по мелочам — словом, тормозит перестройку, а еще развязал против него «скоординированную травлю». «Стиль [его работы], особенно сейчас, негоден (не хочу умалить его положительные качества), — пишет московский руководитель. — В целом у Егора Кузьмича, по-моему, нет системы и культуры в работе. Постоянные его ссылки на «томский опыт» уже неудобно слушать».

В конце письма Ельцин предлагает подать в отставку с поста московского первого секретаря — и это, конечно эмоциональный шантаж. Ему хочется, чтобы Горбачёв за него заступился.

Но генеральный секретарь не отвечает на письмо. У него много проблем, он не хочет вмешиваться в ссоры между Лигачёвым и Ельциным. По версии Ельцина, вернувшийся из отпуска генсек звонит ему и предлагает отложить разговор: «Давай встретимся позже». По воспоминаниям Горбачёва, он более конкретен: «Подожди, Борис, не горячись, разберемся. Дело идет к 70-летию Октября. Я прошу тебя: не поднимай сейчас вопроса об отставке. После праздников разберемся». (Версия Горбачёва кажется менее убедительной. Возможно, очень занятой генсек и имел это в виду, но вряд ли нашел бы время на такие уговоры.)

На 21 октября намечено торжественное собрание Центрального комитета КПСС — так называемый пленум. В этот раз он должен быть праздничным, посвященным 70-летию революции. В СССР такие даты очень важны.

Ельцину кажется, что раз Горбачёв его игнорирует, то надо поставить вопрос ребром: или он, или Лигачёв. В воспоминаниях позже он напишет, что вопреки обыкновению решил не составлять текст речи полностью, а просто подготовил тезисы: «Я не был на все сто процентов уверен, что выступлю».

Итак, Горбачёв читает свой праздничный доклад, Ельцин сидит и мучается: идти ли на трибуну. Горбачёв заканчивает, обычно никаких обсуждений после этого не бывает. Вот и сейчас председательствующий Лигачёв уже закрывает заседание. Но Горбачёв замечает поднятую руку Ельцина и просит дать ему слово.

Ельцин, по сути, пересказывает свое недавнее письмо генсеку, только более обтекаемо. Он начинает с критики Лигачёва, потом жалуется, что перестройка пробуксовывает: «Сначала был сильнейший энтузиазм <…> затем… стала вера как-то падать у людей, и это нас очень и очень беспокоит». Потом критикует неназванных членов политбюро, которые слишком сильно льстят Горбачёву. И наконец, предлагает отправить его, докладчика, в отставку.

Возможно, он все еще надеется, что Горбачёв встанет на его сторону. Но отвечать Ельцину начинает его главный недруг — Лигачёв. И очень долго — намного дольше, чем говорил Ельцин, — распекает его.

«В заседаниях Секретариата Ельцин фактически не принимает участия, не выступает даже по крупным вопросам. Даже когда дело касается Москвы. Видимо, накапливал «материал», чтобы вывалить его здесь. <…> Он хотел навязать свою негативную линию. Это уже не первая попытка с его стороны — навязать свои оценки с левацких позиций. Он хотел бы нас так столкнуть, чтобы мы нагородили такого же, как Хрущёв. <…> Ты заявляешь, что реально народ ничего не получил. Это безответственно. И нужно это осудить».

Горбачёву выступление Ельцина тоже не нравится. Он в праздничном настроении и раздосадован, что Ельцин испортил такой день: «Борис Николаевич, видно, специально приурочил к пленуму выпад против ЦК, прикрыв его критикой лично Лигачёва».

Он предлагает высказаться всем присутствующим. И начинается.

Члены ЦК, уловив настроение генсека, один за другим критикуют Ельцина.

Тут надо объяснить, чтó такого страшного в поступке Ельцина, — казалось бы, ничего особенно оппозиционного он не сказал. Однако у коммунистов Советского Союза существует незыблемое, закрепленное еще Сталиным правило: партия должна быть едина, меньшинство обязано подчиняться большинству, раскол в рядах — это самое страшное, что можно себе представить. Это значит, что любая критика — даже в узком кругу — немыслима. А Ельцин нарушил святое правило, посягнул на партийное единство.

И хотя коллективные судилища уже не в моде, все участники, достаточно немолодые люди, помнят прежние времена, включая сталинские. И все как один пытаются поучаствовать, разоблачить Ельцина.

«Ваше выступление здесь по сути — выступление слабака. И не беда, если на одного такого в руководстве ЦК станет меньше», — нападает на Ельцина Федор Моргун, глава Полтавской области.

Продолжает предшественник Ельцина на посту свердловского первого секретаря Яков Рябов: «Как уж воспитывали Ельцина, когда он был завотделом в Свердловском обкоме, а толку никакого. Негативные факторы в его характере он не переборол. Амбициозность, недоброжелательность, мания величия».

Премьер Рыжков никогда не любил Ельцина: «Я считаю, что такие заявления, как сделал Ельцин, вбивают клин в политбюро, сеют подозрения, что там нет единства, что там словоблудие и все расползлось».

Глава КГБ Чебриков поддерживает: «Идем к празднику. Вся страна на подъеме. Много всяких забот. И в такой ответственный момент вот такое заявление. <…> Не подумал он и о москвичах. Не полюбил ты Москву, Борис Николаевич. Иначе ты бы никогда не позволил себе так поступить».

И даже либерал Яковлев говорит то, что ждет от него начальство: «Не смело и не принципиально. Ошибочно политически и несостоятельно нравственно. Борис Николаевич исходит из неверной оценки обстановки в стране. И безнравственно, что личные амбиции поставил выше интересов партии. Ельцин перепутал большое дело в стране с мелкими обидами и амбициями. Для политика это недопустимо. Впал в элементарную панику. Он стал глашатаем мелкобуржуазной свободы».

Шеварднадзе резюмирует: «В этих условиях выступление Ельцина — предательство».

Пленум единогласно признаёт заявление Ельцина политической ошибкой. Некоторые, например председатель Совета министров Казахстана Назарбаев, предлагают уволить главу Москвы немедленно. Но Горбачёв не хочет торопиться. Он даже спрашивает Ельцина: «У тебя хватит сил дальше вести дело?» Ельцин в ответ просит отправить его в отставку.

Это конец его карьеры? Ельцин надеется, что нет. Тем более что пока по случаю праздника его не трогают. На следующем заседании политбюро он просит прощения, говорит, что будет работать над своими ошибками.

А Горбачёв действительно зол — до такой степени, что выплескивает эмоции на госсекретаря США Шульца, приехавшего в день злополучного пленума в Москву. Переговоры, на которых должна быть названа дата визита советского лидера в США, сорваны, Горбачёв устраивает Шульцу скандал, засыпает его упреками по мелочам — будто бы американская администрация по-прежнему не доверяет СССР, и отказывается назвать день своей поездки. Даже ближний круг Горбачёва обескуражен тем, что он настолько вышел из себя. И мало кто понимает, что Шульц тут совсем ни при чем.

Потом 7 ноября Ельцин вместе со всеми членами политбюро как ни в чем не бывало стоит на трибуне мавзолея во время парада.

Но дальше наступает загадочное 9 ноября. По версии Ельцина, ему становится плохо. В воспоминаниях он напишет, что его отвезли в больницу с сердечным приступом.

У Горбачёва другая версия. Позже он будет утверждать, что 9 ноября ему доложили: Ельцина обнаружили окровавленным в комнате отдыхе на работе, будто бы он пытался имитировать самоубийство, хотел зарезаться ножницами. И его госпитализировали.

После этого Горбачёв решает все же отправить московского градоначальника в отставку. Сам Ельцин уверяет, что о самоубийстве не думал, хотя и находился в чудовищной депрессии и его мучили адские головные боли: «Готов был лезть на стенку, еле сдерживал себя, чтобы не закричать. Это были адские муки. Часто терпения просто не хватало, и думал, вот-вот сорвусь».

Очевидно, Горбачёв мог бы простить Ельцина, но он обиделся на его фразу «славословия в адрес генерального секретаря». Его, Горбачёва, обвиняет в воссоздании культа личности? «Известно всем, что такое культ. Это же система. Система власти. Ты смешал божий дар с яичницей…» — грубо говорит он Ельцину. И решает его наказать.

Итак, 11 ноября Ельцин в больнице, ему звонит Горбачёв и просит его приехать на заседание городского комитета партии, на котором его с соблюдением процедуры должны отправить в отставку. Горбачёв, очевидно, знает, что Ельцин нездоров. Но считает, что это политическая болезнь и что Ельцин притворяется.

«Я не могу приехать, я в постели, мне врачи даже вставать не разрешают», — жалуется Ельцин. «Ничего, — бодро отвечает генсек, — врачи помогут».

Именно этот момент Ельцин никогда не простит Горбачёву: «Как бы плохо Горбачёв ни относился ко мне, но поступить так — бесчеловечно, безнравственно. Я от него просто этого не ожидал. Чего он боялся, почему торопился, рассчитывал, что я передумаю? Или считал, что в таком виде со мной как раз лучше всего расправиться? Может быть, добить физически? Понять такую жестокость невозможно».

Дальше Ельцина, накачанного, по его словам, лекарствами, отвозят на заседание Московского городского комитета партии. И на нем по очереди выступают его вчерашние подчиненные. Все от него отрекаются, говорят, какой он ужасный человек и негодный начальник.

По иронии еще недавно, будучи городским руководителем, Ельцин именно таким образом увольнял своих подчиненных: устраивал им многочасовые коллективные разносы. Но сейчас он под препаратами и сидит молча. «Как назвать то, когда человека убивают словами, потому что, действительно, это было похоже на настоящее убийство?..» — так патетически он опишет это собрание в воспоминаниях.

Уволив Ельцина, Горбачёв все-таки его жалеет. Уже в феврале, после того как Ельцина исключают из политбюро, он звонит ему в больницу и предлагает пост министра, отвечающего за строительство. «Но имей в виду, в политику я тебя не пущу!» — такой фразой заканчивает разговор Горбачёв. «Я согласился, поскольку в тот момент мне было абсолютно все равно, — будет вспоминать Ельцин. — Что у меня осталось там, где сердце, оно превратилось в угли, сожжено. Все сожжено вокруг, все сожжено внутри…»

В воспоминаниях Ельцина, которые будут опубликованы через три года, когда его карьера будет на пике, вообще очень много высокопарных слов о его мучениях и болезнях. Впрочем, на этом этапе, в начале 1988 года, важнее не то, что происходит с настоящим Ельциным, а то, что у него появляется мифический двойник. Ельцин — герой фольклора вдруг начинает жить отдельной, собственной жизнью.