Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Тоталитаризм и мы

Солженицын совсем не одинок. Как раз в конце 1970-х националистические идеи становятся все более популярны в Советском Союзе.

21 декабря 1977 года в московском Центральном доме литераторов (ЦДЛ) проходит дискуссия «Классика и мы». На первый взгляд это рядовое собрание филологов, которые решили поговорить о русской литературе XIX века. Однако, поскольку реальное обсуждение политики и идеологии под запретом, дискуссия о книгах превращается в грандиозный политический скандал, который во многом определяет дальнейшую идеологическую борьбу в СССР и России.

Одним из первых ярких высказываний становится речь писателя Станислава Куняева. Он выступает, казалось бы, с невинным докладом: анализирует творчество Эдуарда Багрицкого, советского поэта, еврея из Одессы, творившего в 1920-е и 1930-е и прославлявшего революцию и Гражданскую войну. В 1970-е он считается советским классиком. Но в своем выступлении Куняев говорит о том, что Багрицкий — человеконенавистник, своими стихами воспевает убийство и насилие. А всё потому, что он еврей, объясняет Куняев, он ненавидит русских и мстит им за страдания своих предков. Самым ярким доказательством Куняев считает фрагмент из поэмы Багрицкого «Февраль»: в нем еврей-чекист насилует русскую девушку-проститутку. Автор доклада фактически видит в этом символ того, что евреи-большевики изнасиловали Россию.

Аудитория ЦДЛ в шоке. Такого откровенного антисемитизма публично в СССР, как правило, себе не позволяют. Куняев, не проговаривая этого напрямую, выступает одновременно с националистическим и с оппозиционным, антикоммунистическим манифестом. То есть по советскому канону Октябрьская революция священна, Ленин — мессия, его соратники — апостолы, Гражданская война 1918–1922 годов — героическая борьба за создание СССР и счастливое будущее. Но Куняев отвергает всю эту систему ценностей. Для него евреи-революционеры и евреи-чекисты — злодеи, главный символ зла — еврей Троцкий. А Гражданская война — акт изнасилования России и русских.

В этой картине мира объявленный Лениным и осуществленный еврейскими комиссарами красный террор — это фактически геноцид русского народа. А авангард, революционное искусство 1920-х, творчество Кандинского, Малевича, Маяковского, Мейерхольда — это террор против классической русской культуры. И в этом смысле спасителем выступает Сталин. Его Большой террор кажется Куняеву оправданным, потому что это месть за поруганную Россию. Именно Сталин уничтожил тех самых большевиков-революционеров, которые когда-то привели его к власти. Тысячи евреев-комиссаров, в том числе создатель ГУЛАГа Генрих Ягода, были расстреляны в 1937–1938 годах, Троцкий убит в Мексике в 1940-м. Поэт Багрицкий не дожил — умер в 1934 году, а то и он наверняка стал бы жертвой Большого террора.

С Куняевым пытаются спорить поэт Евгений Евтушенко и театральный режиссер Анатолий Эфрос, известный как раз своими современными интерпретациями русской классики. Собравшиеся в зале традиционалисты дружно обвиняют его в том, что он оскверняет святыню. Многие высказывания скорее напоминают религиозные проповеди: это секта поклонников священной мистической русской культуры. Желание «во всем узнавать только свое, все адаптировать, приспосабливать к «своему» — это предательство минувших поколений», заявляет критик Инна Роднянская.

А критик Юрий Селезнёв и вовсе выступает в духе романа «Чего же ты хочешь?» — провозглашает культурную войну, которая ведется против СССР неназванными злыми силами: «Мы вот говорим, что нынче время мирное, что сегодня нужно объединяться, что сегодня хватит нам воевать… Это так, время мирное. На нас действительно не летят сегодня бомбы и ракеты, но мы не должны забывать, что сегодня идет война… Третья мировая война идет давно, и мы это все знаем хорошо, и мы не должны закрывать на это глаза. Третья мировая война идет при помощи гораздо более страшного оружия, чем атомное, или водородное, или даже нейтронная бомба. Здесь есть свои идеологические нейтронные бомбы, свое химическое и бактериологическое оружие, и эти микробы, которые проникают к нам, те микробы, которые разрушают наше сознание, эти микробы гораздо более опасны, чем те, против которых мы боремся в открытую. И вот я хочу сказать, что классическая, в том числе русская классическая, литература сегодня становится едва ли не одним из основных плацдармов, на которых разгорается эта третья мировая идеологическая война, и здесь мира не может быть… Эта мировая война должна стать нашей Великой Отечественной войной — за наши души, за нашу совесть, за наше будущее, пока в этой войне мы не победим».

В воспоминаниях Куняев с гордостью будет рассказывать, что выступления его и единомышленников — это «первый бунт» русских националистов. Причем восстают они не против властей, конечно, а против прозападного культурного истеблишмента. Диссидентов он вовсе не считает гонимой частью общества — наоборот, он констатирует, что диссидентам сочувствуют все знаковые советские знаменитости. Однако Куняев объясняет это очень просто: они по большей части евреи.

Бравируя своим антисемитизмом, Куняев объясняет: «Главная наша забота была не о том, кто из диссидентов еврей, а кто нет… Мы с той же недоверчивостью и отчужденностью относились к диссидентам-неевреям… Русские писатели отстранились от диссидентов и не принимали их лишь потому, что чувствовали: воля и усилия этих незаурядных людей разрушают наше государство и нашу жизнь. Мы были стихийными, интуитивными государственниками… уже тогда осознававшими, какие страшные жертвы понес русский народ за всю историю, и особенно в ХХ веке, строя и защищая свое государство; и… как могли, боролись с вольными и невольными его разрушителями. И не наша вина, что авангард разрушителей состоял в основном из евреев, называвших себя борцами за права человека, социалистами с человеческим лицом, интернационалистами, демократами, либералами… и т. д.».

По словам Куняева, никто из националистов никогда не задумывался об эмиграции и даже возможность печатать свои тексты за границей, как это делал Солженицын, им казалась неприемлемой: «Мы не могли, живя в СССР, позволить себе каприза печататься за границей. Это было чревато вынужденной или добровольной эмиграцией».

При этом он констатирует, что и его единомышленники абсолютно задавлены советской цензурой, у них нет никакой свободы, никакой возможности заниматься творчеством: «Рубцов похоронен, Передреев пьет и разрушается. Немота овладела им. Игорь болен, и не видно просвета в его болезнях. Соколов слишком устал от своей жизни. Неужели мне придется в старости, если доживу до нее, залезть в нору, как последнему волку, и не высовываться до конца дней своих?»

Однако даже в такой ситуации он не винит государство, оно кажется ему не кучкой некомпетентных людей, захвативших власть, а незыблемой святыней, на которую нельзя покушаться. Он может злиться на отдельных чиновников, но никогда на систему в целом. И ненавидит именно тех, кто борется с системой.

В декабре 1978-го и феврале 1979-го Куняев пишет два письма в ЦК КПСС на имя Суслова, требует принять меры против авторов, поучаствовавших в опубликованном за границей — а значит, вне советской цензуры — сборнике «Метрополь». Среди участников этого альманаха есть и разрешенные авторы, и полуподпольные, и подпольные: там и Андрей Вознесенский, и Владимир Высоцкий (который таким рискованным образом борется за право считаться поэтом). В письмах Куняев называет их русофобами-сионистами и требует принять против них меры, как и против некой покровительствующей им еврейской мафии в ЦК КПСС, которая позволяет им ездить за границу. Вывод Куняев делает такой: «Чехословацкие события не должны повториться в нашей стране».

Куняев будет признаваться, что у него есть кураторы в КГБ, которые очень сочувственно относятся к этим идеям. Они предупреждают его, чтобы он был поосторожнее. Подчиненные Суслова тоже весьма толерантны: поэта-антисемита вызывают в ЦК, чтобы пожурить, и отпускают. Не увольняют с работы, а просто отправляют на полгода в отпуск. (Работа у него чиновничья — он один из секретарей Союза писателей Москвы.)

Именно Куняев спустя несколько лет напишет довольно впечатляющие слова, воспевающие тоталитаризм: «Порой и мы, как попугаи, повторяли вслед за профессиональными провокаторами «тоталитаризм!», «тоталитаризм!», не понимая того, что загоняем сами себя в ловушку. Что такое тоталитаризм? Это мобилизация всех сил. Это подчинение личной воли народно-государственной необходимости, это табу на все излишества, варианты, версии, эксперименты в материальной и культурной жизни. Это ограничения права во имя долга. Вообще, вся русская жизнь — это не жизнь права, а жизнь долга».