Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Первое мая

О случившемся в Чернобыле Андрей Сахаров узнаёт из клочка газеты. Телевизор он не смотрит и в те дни не слушает западные радиостанции и не читает регулярно газет. Полагаясь на приводимые в прессе данные об уровне радиационного заражения вблизи реактора, заниженные в десятки тысяч раз, он не считает, что произошло что-то катастрофическое. 20 мая он дает интервью корреспонденту газеты «Горьковский рабочий», где делает успокоительные заявления по поводу Чернобыля.

В понедельник, 28 апреля, в 10:30 утра члены политбюро собираются у Горбачёва. Надо понять, что делать с последствиями Чернобыля и признавать ли факт аварии. Всего три года назад эти самые люди приняли решение скрывать от всего мира сбитый самолет, но у Горбачёва теперь другое настроение. «Мы должны выступить с заявлением как можно скорее. Тянуть нельзя», — говорит он. К этому моменту ученые в Швеции, Дании и Финляндии уже бьют тревогу: везде обнаружено повышение уровня радиации.

Члены политбюро высказываются. Гейдар Алиев считает, что надо сообщить европейским странам: «Европа вскоре будет знать, что случилось нечто ужасное, катастрофа слишком велика, чтобы ее можно было скрыть». Егор Лигачёв возражает: «Чего ты хочешь? Какую информацию хочешь дать?» Начинается дискуссия, Горбачёв молчит, и итог подводит старейшина, самый непреклонный и осторожный член политбюро Андрей Громыко. «Заявление должно быть сформулировано так, чтобы не вызвать чрезмерной тревоги и паники», — говорит председатель Президиума Верховного Совета.

Тем же вечером ведущая программы «Время», главной новостной телепередачи в СССР, зачитывает новость: «На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Поврежден один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия». Больше никаких подробностей. Это 21-я новость в выпуске, она звучит почти в самом конце.

Наутро Горбачёв собирает новое заседание. Секретарь ЦК Долгих говорит, что ситуация постепенно улучшается. Глава КГБ Чебриков не согласен: по его данным, никаких признаков улучшения нет. Член политбюро Щербицкий сообщает, что в Украине паника.

Снова начинается спор, говорить ли правду. «Чем будем честнее, тем лучше», — считает Горбачёв. Бывший посол в США, а теперь секретарь ЦК по международным делам Анатолий Добрынин уверяет, что фотографии взорванного реактора наверняка давно лежат на столе у Рейгана, так что отпираться глупо. «А нашим людям будем сообщать?» — спрашивает Алиев. «Возможно», — отвечает Лигачёв.

То есть политбюро вроде бы не принимает решения все скрывать, но по инерции действует именно так. Вечером программа «Время» говорит о двух погибших (что правда — к этому моменту умерло только два сотрудника АЭС) и об эвакуации Припяти. О радиоактивном выбросе ни слова. Зато западные СМИ наперебой рассказывают о катастрофе. Правда, никаких источников информации в СССР у них нет. Во вторник американский таблоид New York Post выходит с заголовком на первой полосе: «2000 человек погибли в ядерном кошмаре». «2000 погибших в атомном фильме ужасов», — вторит Daily Mail.

Американские правительственные чиновники больше верят своим таблоидам, чем советским официальным лицам. Источник телеканала NBC в Пентагоне говорит, что со спутников видны ужасные разрушения на Чернобыльской АЭС, поэтому данные о двух погибших звучат очень неправдоподобно. И даже госсекретарь Шульц, недавно учивший Горбачёва ценностям нового информационного общества, заявляет журналистам, что советское заявление выглядит нелепо. К концу недели неназванные источники New York Post сообщают, что число жертв доходит до 15 000, их тела якобы захоронены в ядерном могильнике.

Все это чудовищно бесит советских чиновников. КГБ называет происходящее спланированной клеветнической кампанией по очернению советского строя. Приближается Первое мая, и чиновники принимают все меры, чтобы не дать врагу испортить праздник. Несмотря на уговоры ученых, глава правительственной комиссии Щербина запрещает эвакуировать жителей в населенных пунктах в радиусе десяти километров вокруг станции.

30 апреля меняется ветер, все выбросы тлеющей станции теперь движутся в сторону Киева. В городе растет уровень радиации — он уже в сотни раз выше нормы. Об этом сообщают первому секретарю Украины Щербицкому и главе советского правительства Рыжкову.

Щербицкий, очевидно, как и большинство чиновников, не понимает, что это за цифры в докладе КГБ. «Что это означает?» — пишет он на документе.

Советские чиновники вообще довольно иррационально относятся к радиации: возможно, они тоже верят в «шитиков» или, как Щербина, демонстративно игнорируют ее опасность. В Москве считают, что отменять торжества по случаю 1 Мая нельзя. Наоборот, надо показать западным клеветникам, что в СССР всё в порядке. Украинские чиновники нервничают, потому что не понимают, насколько опасно бездействие, а московские усиленно стыдят их за трусость. Ефим Славский, глава самого секретного советского министерства, которое отвечает за атомную энергетику (но, чтобы враги не догадались, оно называется министерством среднего машиностроения), звонит главе украинского правительства Александру Ляшко и кричит на него: «Что вы там такой шум подняли? Вот я приеду — и одной лишь своей задницей закрою ваш реактор».

На 1 Мая в Киеве назначена праздничная демонстрация. Тысячи горожан пойдут по центральной улице города, Крещатику, а руководители республики должны стоять на трибуне и приветствовать их. Накануне 1 Мая в Киеве напряженно обсуждают вопрос, как быть. Щербицкий — обычный брежневский руководитель, он привык выполнять указания начальства, даже те, которые еще не поступили, но которые только могут последовать. Поэтому он принимает двойственное решение: с одной стороны, демонстрацию не отменять, с другой — сократить число участников. Обычно от каждого из десяти районов Киева в шествии участвуют по 4000 человек. А теперь решено, что будет в два раза меньше. Еще Щербицкий требует, чтобы руководители Киева и Украины вышли на демонстрацию со своими семьями, в том числе с детьми и внуками, чтобы показать киевлянам, что им нечего опасаться.

Демонстрация начинается, как и запланировано, в десять утра. Десятилетия спустя появится легенда, будто бы в последний момент Щербицкий пытается все же отменить мероприятие. «Нельзя проводить парад на Крещатике. Это не Красная площадь, это яр, здесь скапливается радиация!» — с такими словами он будто бы звонит в Кремль. Но Горбачёв якобы отвечает: «Я тебя сгною, попробуй только не провести!» — и грозит исключением из партии. Версия очень неубедительная (хотя ее спустя много лет будут излагать жена Щербицкого и глава Киева Валентин Згурский) — все дни накануне демонстрации Щербицкий ведет себя очень последовательно. Именно он настаивает на проведении торжества и инструктирует своих подчиненных. И никому не говорит, что находящийся в низине Крещатик — особо опасное место.

Как опытный аппаратчик, Щербицкий давно выучил, что его «сгноят и выгонят из партии», если он разочарует Москву. Поэтому этот диалог у него может состояться скорее с воображаемым Брежневым в своей голове, нежели с реальным Горбачёвым. А действующий генсек, конечно, знает о готовящейся демонстрации на Крещатике, но в нерешительности молчит. Трудно представить, чтобы он грозил репрессиями партийному мастодонту Щербицкому.

Версию о том, что Горбачёв заставил Щербицкого вывести людей на улицу, спустя годы будет опровергать и Николай Рыжков: «Брехня все это. При всем моем неуважении к Горбачёву не мог он так сказать, не мог приказать. Киев доложил обстановку согласно выводам своих ученых… У них были свои приборы и методика вычисления уровня радиации. Роза ветров, а ее схемы того периода есть до сих пор, составленные учеными, шла на Белоруссию и Брянщину».

По словам Рыжкова, никто Москву из Киева даже не спрашивал, можно или нет проводить первомайскую демонстрацию.

Уже на следующий день, 2 мая, на Чернобыльскую АЭС приезжает самая высокопоставленная делегация: Лигачёв, Рыжков, Чебриков, Щербицкий и Ляшко. Выступает союзный министр энергетики Майорец: «Мы примем все меры и к октябрю этого года запустим четвертый энергоблок, а к декабрю — пятый!» — рапортует он. Почти всем понятно, что это бред, но ни один человек вслух не протестует. «О чем он говорит? — шепчет Рыжкову глава украинского правительства Ляшко. — О каких вводах может идти речь, когда десятикилометровая зона поражена радиацией недопустимого нормативами уровня?» День жаркий, Щербицкий сидит у распахнутого окна, курит сигарету за сигаретой и плачет: у него аллергия на весеннее цветение.

Неделю спустя партийное руководство Украины решает, что из Киева и области надо эвакуировать детей, поэтому учебный год закончится раньше, уже 15 мая. Щербицкий поручает главе Верховного Совета Украины Валентине Шевченко связаться с руководителями южных областей и выделить места в санаториях, домах отдыха, летних лагерях для детей из Киевской, Черниговской и Житомирской областей. Правда, сказать начальству о такой инициативе Щербицкий боится. 9 мая ему звонит Горбачёв и спрашивает, как дела в Киеве. Первый секретарь решает все свалить на женщину: «Валентина Семеновна подняла панику, и мы все ей поддались». Мол, эвакуация детей — это самоуправство Шевченко.

После разговора Щербицкий рассказывает чиновнице, что только что подставил ее перед генсеком. Она рыдает и спрашивает, что же теперь делать. «Вывозить, — отвечает Щербицкий. — За детей никто не накажет». В течение месяца из Киева и окрестностей отправят на лето в другие регионы больше 300 тысяч детей.

Советник генсека по космосу Роальд Сагдеев рассказывает, что в его кругу поведение Горбачёва после аварии сравнивают с реакцией Сталина на нападение Германии на СССР в июне 1941-го. Как вспоминал Анастас Микоян, Сталин тогда уехал из Кремля на дачу и несколько дней не появлялся на людях. Тогда подчиненные отправились к нему — просить, чтобы он вернулся и принял на себя руководство страной. Когда они вошли, Сталин «вжался в кресло» (Микояну показалось, что Сталин ждал ареста), вопросительно глядя на визитеров: зачем приехали? По словам Сагдеева, публичное молчание Горбачёва все его окружение истолковало однозначно: генеральный секретарь растерян, не может справиться с ситуацией и не знает, как себя вести.

Только 14 мая впервые за все время, прошедшее после аварии, Горбачёв появляется на телеэкранах с обращением по поводу Чернобыльской АЭС.

Запоздалое выступление Горбачёва содержит несколько тезисов. Сначала он рассказывает советским гражданам краткое содержание всех предыдущих недель: признаёт, что на Чернобыльской АЭС взорвался реактор и случился радиоактивный выброс, что в момент аварии погибли двое, но за прошедшие недели от лучевой болезни умерли еще семь человек. Главная мысль Горбачёва: было сделано все возможное, все действия по ликвидации последствий были верными.

Затем Горбачёв обрушивается на западные СМИ: «Правительства, политические деятели, средства массовой информации некоторых стран НАТО, особенно США… развернули разнузданную антисоветскую кампанию. О чем только не говорилось и не писалось в эти дни — о «тысячах жертв», «братских могилах погибших», «вымершем Киеве», о том, что «вся земля Украины отравлена»… В общем, мы столкнулись с настоящим нагромождением лжи — самой бессовестной и злопыхательской. <…> Им нужен был повод для того, чтобы, уцепившись за него, попытаться опорочить Советский Союз… и одновременно смягчить растущую критику поведения США на международной арене, их милитаристского курса». Заканчивает Горбачёв обращением к Рейгану: мол, он готов встретиться в столице любого европейского государства или, скажем, в Хиросиме и договориться о запрете ядерных испытаний.

21 мая 1986 года Андрею Сахарову исполняется 65 лет. Он празднует в Горьком — в компании своих коллег-физиков, приехавших к нему из Москвы. От них он узнаёт некоторые подробности аварии и раскаивается в своей наивности.

Елена Боннэр и ее дети в этот момент в Вашингтоне. Там в честь дня рождения Сахарова устраивают несколько мероприятий: на одно, в Капитолии, приглашены конгрессмены, сенаторы, американские правозащитники, много прессы — вместо именинника чествуют его жену. Другое — годовое собрание американской Академии наук, вечеринка проходит в саду на свежем воздухе. Прямо во время ужина Боннэр замечает, что американские ученые о чем-то шушукаются. Она спрашивает, что случилось, и ей показывают спутниковые снимки горящего реактора и рассказывают о зафиксированном в европейских странах подъеме уровня радиации.