Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Пьяный хулиган в вагоне

В октябре 1964 года в Советском Союзе происходит невероятное. Члены правящей верхушки решают бросить вызов руководителю — Никите Хрущёву. В советской истории это принято называть словом «переворот», хотя на самом деле это, наверное, наиболее демократическая смена власти за все время существования СССР.

Хрущёв возвращается из отпуска, его встречают в аэропорту и сразу везут в Кремль, на заседание политбюро. Его коллеги уже готовы: они, еще недавно подобострастные, по очереди критикуют Хрущёва за своеволие и авторитарный стиль управления — и голосуют за его отставку.

Хрущёв, который выиграл в своей жизни так много аппаратных сражений, решает не сопротивляться. Он смиряется с поражением и уезжает на дачу под Москвой, где проведет следующие семь лет.

Советская интеллигенция радуется падению Хрущёва. Да, он, конечно, боролся с культом Сталина, но в конце своего правления превратился в склочного самодура, поэтому никто его не жалеет. А на нового молодого лидера — Леонида Брежнева — возлагают некоторые надежды.

Сахаров, например, вспоминает, что во время их первой встречи Брежнев стал ему рассказывать о своем отце: мол, тот считал, что все, кто создает оружие для уничтожения людей, — главные злодеи и надо их вывести на одну гору, чтобы со всех сторон было видно, и повесить. «Теперь же я сам занимаюсь этим черным делом, так же, как и вы, и так же с благой целью» — такими словами завершил свой рассказ Брежнев.

После отставки Хрущёва заканчивается медовый месяц в отношениях Солженицына и советской власти. По мнению писателя, Хрущёв симпатизировал ему, потому что был простым русским мужиком — таким же, как Твардовский и сам Солженицын. Новые руководители не испытывают к такой литературе никаких особых чувств.

Большинство произведений Солженицына всё еще не могут быть напечатаны: они не просто антисталинские, а по-настоящему антисоветские. И писатель не забывает лагерные привычки. Например, он прячет свой архив, опасаясь обыска, ареста и уничтожения трудов.

Накануне Нового года он едет в электричке и везет в чемодане свои произведения — решено, что в Рязани их хранить неудобно, надо перепрятать в Москве. Вдруг в вагон врывается пьяный хулиган, который начинает глумиться над пассажирами. «Никто из мужчин не противодействовал ему, — вспоминает Солженицын. — Кто был стар, кто слишком осторожен. Естественно было вскочить мне… Но стоял у наших ног заветный чемоданчик со всеми рукописями, и я не смел: после драки неизбежно было потянуться в милицию хотя бы свидетелем… Вполне была бы русская история, чтобы вот на таком хулигане оборвались бы мои хитрые нити. Итак, чтобы выполнить русский долг, надо было нерусскую выдержку иметь. И я позорно, трусливо сидел, потупя глаза от женских упреков, что мы не мужчины».

После падения Хрущёва сталинисты в политбюро набирают силу, в сентябре 1965 года активизируя аресты диссидентов. Первыми жертвами становятся два писателя — Андрей Синявский и Юлий Даниэль, которые переправляли свои работы за границу и печатались там под псевдонимами. Осенью 1965 года их разоблачают и начинают судить.

Позже поэт Евтушенко будет рассказывать такую странную историю: будто бы Роберт Кеннеди во время их встречи в Нью-Йорке, запершись в ванной и включив воду, сообщил ему, что это ЦРУ специально сдало КГБ Синявского и Даниэля, чтобы отвлечь внимание мировой общественности от ситуации во Вьетнаме. Советские диссиденты будут считать эту версию бредом и плодом больного воображения Евтушенко.

Показательный процесс над двумя писателями действительно получается громким. За них публично вступаются мировые звезды: Артур Миллер, Генрих Бёлль, Гюнтер Грасс, Грэм Грин, Айрис Мёрдок. Зато новоиспеченный нобелевский лауреат Михаил Шолохов произносит на съезде коммунистической партии про подсудимых литераторов людоедскую речь: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… (Зал аплодирует.) <…> Ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! (Аплодисменты нарастают.)».

Солженицын на свободе, но в результате обыска на квартире знакомых писателя его архив изъят, и часть неопубликованных произведений попадает в руки КГБ. Это самый сильный удар — хуже, чем арест.

«Провал мой в сентябре 1965 года был самой большой бедой за 47 лет моей жизни. Я несколько месяцев ощущал его как настоящую физическую незаживающую рану — копьем в грудь… Главный удар был в том, что прошел я полную лагерную школу — и вот оказался глуп и беззащитен… Что 18 лет я плел свою подпольную литературу, проверяя прочность каждой нити… замысел казался грандиозным, еще через десяток лет я был бы готов выйти на люди со всем написанным, и во взрыве той литературной бомбы нисколько не жалко было бы сгореть и самому; — но вот один скользок ногой, одна оплошность, — и весь замысел, вся работа жизни потерпела крушение».

Впрочем, хотя рукописи и были изъяты, сам писатель оставался на свободе. И он с удвоенной силой принимается за историю архипелага ГУЛАГ. Это даже не роман — это скорее грандиозный нон-фикшен, произведение на стыке журналистики и литературы (сам Солженицын, конечно, был бы в ужасе от подобной характеристики). Сотни бывших узников сталинских лагерей присылают ему свои истории, а он собирает их воедино, чтобы создать литературный мемориал жертвам. Никто не знает об этой его работе, кроме жены и еще нескольких помощниц, перепечатывающих страницы. Теперь он использует все меры предосторожности: несколько копий надежно спрятаны в разных местах.

После падения Хрущёва политика советских властей начинает меняться.

Сартр снова приезжает в СССР и выражает желание встретиться с Солженицыным. Французский классик и Симона де Бовуар уже сидят в ресторане «Пекин» и ждут, когда опальный писатель появится, а переводчица Лена Зонина встречает гостя снаружи — на площади, около памятника Маяковскому. Солженицын приходит только для того, чтобы объяснить, почему он встречаться с Сартром не намерен. Для него он «человек, который выхлопотал эту премию Шолохову и не мог оскорбить русскую литературу больнее».

— Какая может быть встреча писателей, если у одного из собеседников заткнут рот и связаны руки сзади? — говорит он Зониной.

— Вам неинтересна эта встреча? — недоумевает переводчица.

— Она горька, невыносима. У меня только ушки торчат над водой. Пусть он прежде поможет, чтобы нас печатали.

Сартр и де Бовуар не понимают причины отказа и обижаются.