Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Без цензуры плохо

Перед новым, 1967 годом Солженицын осмеливается дать интервью японскому журналисту, в котором аккуратно жалуется, что ему не разрешают печататься в СССР. Он рассчитывает, что интервью станет сенсацией, о нем расскажут западные радиостанции. Но вместо этого — тишина.

Его покровителя, главного редактора журнала «Новый мир» Александра Твардовского, лишают мест в ЦК коммунистической партии и Верховном совете, куда он раньше входил. Все говорит о том, что новые власти наказывают Твардовского за его прежнюю смелость, в частности за Солженицына. Твардовский тяжело переживает опалу. Но Солженицын совсем не жалеет своего благодетеля — он считает, что это достойная жертва и редактор, наоборот, должен гордиться: мол, это не наказание, а освобождение. В итоге они ссорятся: Твардовский полагает, что Солженицын должен быть потише, чтобы не вредить другим, а Солженицын уверен, что никому ничего не должен.

Более того, Солженицын, все эти годы старавшийся быть подпольным писателем, скрывавший свои труды и ежедневно опасавшийся ареста или обыска, вдруг решается на открытое восстание. Он делает прямо противоположное тому, что советует ему издатель: в мае 1967 года Солженицын пишет письмо в Союз писателей. И рассылает копии едва ли не всем известным ему литераторам.

Это один из самых неожиданных политических манифестов в Советском Союзе. Солженицын требует отмены цензуры, «не предусмотренной конституцией и потому незаконной». Свое воззвание он начинает не со своих проблем: он вспоминает всех великих русских писателей и поэтов, которых запрещали в Советском Союзе. Список набирается внушительный: Достоевский, Есенин, Маяковский, Ахматова, Цветаева, Бунин, Булгаков, Платонов, Мандельштам, Волошин, Гумилёв, Клюев, Замятин, Ремизов, Пастернак.

«Воистину сбываются пушкинские слова: «Они любить умеют только мёртвых!»» — восклицает Солженицын.

Еще он обвиняет Союз писателей в том, что тот никогда не заступался за гонимых литераторов, а, наоборот, выступал в качестве карательного органа. И наконец, переходит к своим проблемам: требует вернуть изъятый у него архив и рассказывает, что два его романа — «В круге первом» и «Раковый корпус» — не принимает ни одно советское издательство.

«Я писал и рассылал это письмо — как добровольно поднимался на плаху», — позже будет вспоминать Солженицын. Действительно, для него это серьезный шаг. До этого он только готовился к главному бою своей жизни, а теперь решил, что пора этот бой начинать.

Письмо Солженицына — это взрыв. Но самое неожиданное — это не восстание бывшего зэка, одиночки, которого нигде не печатают, а то, что почти сто самых известных советских литераторов — людей, не планировавших протестовать, не готовившихся к бунту, — высказываются в его поддержку. Это спонтанный порыв.

Солженицын в шоке. «Это ли не изумление? Я на это и надеяться не смел! Бунт писателей! — у нас! после того, как столько раз прокатали вперед и назад, вперед и назад асфальтным сталинским катком! Несчастная гуманитарная интеллигенция! Не тебя ли, главную гидру, уничтожали с самого 1918 года — рубили, косили, травили, морили, выжигали?.. — а ты опять жива? А ты опять тронулась в свой незащищенный, бескорыстный, отчаянный рост! — именно ты, опять ты, а не твои благополучные братья, ракетчики, атомщики, физики, химики, с их верными окладами, модерными квартирами и убаюкивающей жизнью!»

Солженицын, когда пишет эти слова, еще не знает, что очень скоро лидером этой протестующей интеллигенции станет именно физик-ядерщик Андрей Сахаров.

Письмо Солженицына публикуют западные СМИ. Его обсуждают во всем мире. Смелость Солженицына вдохновляет даже литераторов в других странах. В конце июня 1967 года его зачитывают на съезде Союза писателей Чехословакии — они тоже требуют отмены цензуры.

Никакой реакции советских властей на письмо Солженицына нет. Твардовский пытается добиться публикации «Ракового корпуса» в журнале «Новый мир». Одна из важных идей этого романа — так называемый нравственный социализм (советских писателей и партийных чиновников это словосочетание пугает: что же это значит, в СССР социализм безнравственный?).

Зато события в Чехословакии развиваются неожиданно. За демарш на съезде власти разгоняют редколлегию самого прогрессивного журнала Literární noviny. Но общество вдруг начинает все более явно требовать перемен. В октябре 1967 года разгораются студенческие выступления. Полиция применяет слезоточивый газ и резиновые пули, а студенты в ответ устраивают сидячий протест — точь-в-точь как американские студенты, которые в те же дни борются против войны во Вьетнаме.

В 1967 году молодой чешский кинорежиссер Милош Форман снимает абсурдистскую комедию. Это история про деревенскую пожарную команду, начальник которой уходит на пенсию, и его подчиненные решают устроить ему праздник — бал с конкурсом красоты. По ходу дела все подготовленные призы разворовывают, в селе начинается пожар, но это никого не волнует, гуляния продолжаются.

Лента выглядит жесткой сатирой на коммунистическую Чехословакию. И чиновникам от культуры она явно не нравится — они заявляют, что Форман оскорбил рабочий класс. Так же считает и его итальянский продюсер Карло Понти, муж Софи Лорен, который дал на фильм 80 тысяч долларов — и теперь требует деньги обратно. Фильм смотрит глава Чехословакии Антонин Новотный, и он в ярости — картину запрещают к показу «навсегда».

Но любое «навсегда» рано или поздно заканчивается, размышляет Форман. Ему удается убедить французских продюсеров включиться в проект, картина выходит в мировой прокат и получает номинацию на «Оскар». Запрещенный у себя на родине Милош Форман обнаруживает, что он теперь знаменит в Америке. Он счастлив: у него появляется шанс поехать в США и снимать там, это просто немыслимая удача для кинематографиста, живущего за железным занавесом.

В СССР война Солженицына с Союзом писателей продолжается: один из секретарей Союза, нобелевский лауреат Михаил Шолохов требует «не допускать Солженицына к перу» и осуждает тех литераторов, которые его поддержали. Солженицын, надо сказать, никогда не простит Шолохову такой позиции: через много лет он будет доказывать, что Шолохов — плагиатор и вовсе не является автором своего самого знаменитого романа «Тихий Дон».

Но в 1967-м он молчит. Зато Твардовский на свой страх и риск дает распоряжение начать верстку романа «Раковый корпус». Однако вскоре из ЦК приходит команда отменить печать.

То, что не случается в Москве, происходит в Праге. В конце года желание перемен ощущается даже в чехословацком политбюро: сразу половина его членов голосует за отставку первого секретаря компартии Антонина Новотного. Его снимают со второй попытки — в январе 1968 года в результате очередного тайного голосования. На его место избран Александр Дубчек.

Внешне это напоминает недавнее смещение Хрущёва. Правда, Чехословакия — сателлит СССР, обычно все подобные перемены во власти должны быть утверждены в Москве. Но Брежнев не любит Новотного: он действительно напоминает ему Хрущёва. Именно поэтому советский генсек решает не вмешиваться.

Дубчек — словак, бывший слесарь, до 16 лет он с родителями жил в СССР, хорошо говорит по-русски, и Брежнев покровительственно называет его Сашей. Дубчеку всего 46 лет, он похож на интеллигентного школьного учителя, не стесняется выступать по телевизору, любит работать на публику. В первый день своего пребывания на посту первого секретаря он идет на хоккейный матч, чем вызывает восторг у рядовых граждан.

А однокурсник Горбачева Зденек Млынарж входит в рабочую группу, которой поручено написать официальный документ — «Программу действий Коммунистической партии Чехословакии». Он уже не просто мечтатель, он партийный чиновник, который реализует свои мечты о демократизации.

В феврале перемены становятся заметнее. Секретарь ЦК по идеологии Иржи Гендрих принимает решение снова разрешить журнал Literární noviny, который был закрыт при прежнем руководителе Новотном. Млынарж убеждает его этого не делать — по крайней мере до тех пор, пока не опубликована программа партии. Чехословацкая печать станет более радикальной, и ее невозможно будет удержать в рамках, считает он. «Я обо всем договорился, они не будут выступать против нас», — уверяет Гендрих. Однако именно он вскоре оказывается мишенью прессы: меньше чем через месяц Дубчек увольняет Гендриха, потому что он человек из прежней команды и компрометирует новые демократические власти. Вскоре его место куратора идеологии займет сам Млынарж.

Популярность Дубчека взлетает. Он запросто общается с людьми, но главное — он символизирует собой новую свободу. «Оказалось достаточным позволить свободно высказывать взгляды — на собраниях, в печати, по радио и телевидению. Уже одно это освободило людей от страха» — так описывает весну 1968 года в Чехословакии Млынарж.

В марте Дубчек почти полностью обновляет состав политбюро. В Чехословакии отменяется цензура, возникают политические клубы и организации. В стране начинаются студенческие демонстрации. Бывший первый секретарь Новотный, сохранявший церемониальный пост президента страны, под давлением общественного мнения подает в отставку. Новую политику Дубчек в одном из своих выступлений назовет «социализмом с человеческим лицом» — звучит почти как «нравственный социализм» Солженицына, хотя, конечно, никто из чехословацких политиков еще не читал «Раковый корпус»: роман нигде не опубликован. Но идеи, видимо, витают в воздухе.

Перемены в Чехословакии страшно бесят советское руководство и чиновников из других стран Восточного блока, больше всего — лидеров Польши и ГДР. Особенно их раздражает то, что Дубчек не согласовывает с Москвой свои кадровые решения.

Дубчека регулярно вызывают на ковер и отчитывают. Эти разговоры удивительным образом напоминают регулярные беседы Солженицына с руководством Союза писателей.

«Своим творчеством мы защищаем свое правительство, свою партию, свой народ, — убеждает Солженицына советский писатель Корнейчук. — Вы должны выступить публично и ударить по западной пропаганде. Идите в бой против врагов нашей страны! Вы понимаете, что в мире существует термоядерное оружие и, несмотря на все наши мирные усилия, Соединенные Штаты могут его применить? Как же нам, советским писателям, не быть солдатами?»

А вот глава ГДР Вальтер Ульбрихт наставляет Дубчека: «У нас должен быть единый фронт, а вы своими действиями даете возможность империалистам вбивать клин для подрыва социалистического лагеря и его содружества. Вам надо набраться мужества и сказать, что у вас налицо существует враждебная деятельность отдельных элементов и что всеми средствами в интересах своего народа надо их пресекать».

Особенно любопытно, что в обоих случаях обвинителям мерещится заговор: и в политике Дубчека, и в произведениях Солженицына они видят руку Запада, происки американских спецслужб, вмешательство иностранных разведок.

В целом и Солженицын, и Дубчек борются за свободу слова и против цензуры. Правда, между ними есть большая разница: Дубчек — искренний коммунист, он уверен, что народ его поддержит, а сам он сможет объяснить свою правоту товарищам из Москвы, Варшавы и Берлина. У Солженицына нет таких иллюзий. Он искренне ненавидит своих собеседников и знает, что они ненавидят его. Но пытается играть с ними.

Обречены ли они? Оба уверены, что у них есть шансы обыграть бюрократов на их же поле. Ведь Солженицыну покровительствует опытный Твардовский, а Дубчек уверен, что ему симпатизирует Брежнев.

Но игра довольно скоро выходит за пределы того поля, которое очертили участники. КГБ специально передает на Запад рукопись «Ракового корпуса» — это делает публикацию на родине невозможной. Приложение к газете The Times начинает печатать главы из романа, следом публикацию готовит русскоязычное эмигрантское издание «Грани» — и даже отправляет предупредительную телеграмму в Москву, в редакцию «Нового мира». Но Солженицын счастлив: прорвало. «Удар! — громовой и радостный! Началось! Хожу и хожу по прогулочной тропке, под весенним снегопадом — началось! И ждал — и не ждал».

Весной в Чехословакию отправляются сразу два советских руководителя с инспекцией. Сначала без приглашения приезжает министр обороны Андрей Гречко. Потом глава правительства СССР Алексей Косыгин едет отдыхать в Карловы Вары. Во время отпуска он принимает самых разных чиновников. Гречко и Косыгин — представители разных крыльев в советском руководстве. Министр обороны считает, что ситуация в Чехословакии очень опасная, страна выходит из-под контроля — возможно, под влиянием западных разведок. Единственный выход — ввести войска.

Премьер Косыгин придерживается другой точки зрения. Он полагает, что использовать военную силу преждевременно.

В Карловых Варах Косыгин гуляет по парку со стаканчиком целебной минеральной воды — и вдруг его останавливает съемочная группа чехословацкого телевидения. Настойчивая журналистка начинает задавать ему вопросы. Советский премьер в шоке: он не знал, что такое вообще возможно, кто дал им право? Он пренебрежительно уходит от ответов, думая, что проучил корреспондентку. Но на следующий день это интервью показывают по национальному телевидению. Так Косыгин меняет свое мнение о происходящем в Чехословакии: отсутствие цензуры, видит он, это огромная проблема.

После возвращения Косыгина московское политбюро вновь обсуждает чехословацкий вопрос и принимает решение — ввести войска. Позже Брежнев будет признаваться, что именно в мае того года началась подготовка к военной интервенции. Правда, по его словам, небольшие шансы избежать ввода танков у чехословацких властей все же оставались.