Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Оскорбление чувств воюющих

Как раз в тот момент, когда в Пекине начинается бой между армией и протестующими, страшная трагедия происходит в СССР. Неподалеку от столицы Башкирии, Уфы, взрываются два пассажирских поезда: Адлер — Новосибирск и Новосибирск — Адлер. Причиной взрыва стала утечка газа на проложенном неподалеку от железной дороги трубопроводе. Мощность взрыва, по некоторым оценкам, сопоставима с ядерным взрывом в Хиросиме. По официальным данным, гибнет 575 человек — спящих людей, которые ехали или в отпуск в Сочи, или обратно из отпуска. Очередная невероятная катастрофа, в которой как бы некого обвинить, но в массовом сознании вина падает на Горбачёва, ведь это после его прихода к власти в СССР все посыпалось, все стало ломаться, взрываться или тонуть: Чернобыль, теплоход «Адмирал Нахимов», теперь поезда, идущие по Транссибу. С каждой новой аварией панические настроения в обществе нарастают.

В тот же самый день в Кремле на заседании съезда начинается легендарное словесное противостояние почти как в Китае: армия против диссидентов. На трибуну съезда поднимается 31-летний Сергей Червонопиский, ветеран войны в Афганистане, бывший комендант кабульского аэропорта, подорвавшийся на мине и лишившийся обеих ног.

Он зачитывает обращение к Горбачёву от имени воевавших в Афганистане: «На каком основании или по чьему поручению народный депутат СССР Сахаров дал интервью журналистам канадской газеты «Оттава ситизен» о том, что будто в Афганистане советские летчики расстреливали попавших в окружение своих же советских солдат, чтобы они не смогли сдаться в плен? Мы до глубины души возмущены этой безответственной, провокационной выходкой известного ученого и расцениваем его безличностное обвинение как злонамеренный выпад против Советских Вооруженных Сил. Рассматриваем их дискредитацию как очередную попытку разорвать священное единство армии, народа и партии. Мы восприняли это как унижение чести, достоинства и памяти тех сыновей своей Родины, которые до конца выполнили ее приказ…»

В конце речи Червонопиский провозглашает лозунг: «Держава. Родина. Коммунизм». Зал устраивает ему стоячую овацию. «Весь зал встает, ему пять минут рукоплещут, просто фантастика, в такой момент удержаться в кресле и не встать — это психологически очень тяжело, — вспоминает депутат Аркадий Мурашёв, — но мы сидим».

Сахаров немедленно идет к трибуне, чтобы ответить: «Я меньше всего желал оскорбить советскую армию… — зал шумит, мешает ему говорить. На съезде уже появилась традиция «захлопывать» ораторов, многим спикерам не дают выступать, заглушая их слова аплодисментами. Но Сахаров продолжает: — Я глубоко уважаю советскую армию, советского солдата, который защитил нашу Родину в Великой Отечественной войне. Но когда речь идет об афганской войне… Сама война в Афганистане была преступной авантюрой, предпринятой неизвестно кем, и неизвестно, кто несет ответственность за это огромное преступление Родины. Это преступление стоило жизни почти миллиону афганцев, против целого народа велась война на уничтожение, миллион человек погибли…»

Сахаров запинается, ему очень трудно говорить. Из зала выкрикивают какие-то грубости. Председательствующий Лукьянов встает, но не решается перебить академика. Сахаров, срывающимся голосом, продолжает: «Это на нас лежит страшным грехом, страшным упреком. Мы должны смыть с себя именно этот позор, который лежит на нашем руководстве. <…> Я выступал против введения советских войск в Афганистан, и за это был сослан в Горький. (Шум в зале.) И я горжусь этим, я горжусь этой ссылкой в Горький как наградой, которую я получил».

А еще он поясняет, что в интервью канадским журналистам основывался на информации о секретных приказах советского командования об уничтожении собственных солдат «с целью избежать пленения».

«Сейчас этот вопрос расследуется. И до того, как этот вопрос будет прояснен, никто не имеет права бросить мне обвинение в том, что я сказал неправду, — он говорит слабым и тихим голосом, но очень твердо. — Я не приношу извинений всей советской армии, я ее не оскорблял. Я не советскую армию оскорблял, не советского солдата. (Шум в зале, аплодисменты.) Я оскорблял тех, кто дал этот преступный приказ послать советские войска в Афганистан».

После этого на съезде начинается что-то невероятное. На трибуну один за другим выходят депутаты, которые клеймят Сахарова как предателя. Еще в третий день съезда один из депутатов-демократов, ректор историко-архивного института Юрий Афанасьев, употребил выражение «агрессивно-послушное большинство». И именно против Сахарова оно обращает свой максимальный гнев. Травля академика — это самый драматичный эпизод съезда. И самое наглядное свидетельство раскола в советском обществе. Для большинства в зале, как, возможно, и для большинства в стране, признать свою вину — или вину государства — немыслимо, слишком унизительно, слишком болезненно.

Бывший начальник Генштаба, советник Горбачёва маршал Ахромеев заявляет: «Ни одного подобного приказа в Генеральном штабе и Министерстве обороны не издавалось, ни одного указания от политического руководства нашей страны мы не получали такого изуверского, чтобы уничтожать своих собственных солдат, попавших в окружение. Все это чистая ложь».

«Товарищ академик! Вы своим одним поступком перечеркнули всю свою деятельность. Вы принесли оскорбление всей армии, всему народу, всем нашим павшим, которые отдали свою жизнь. И я высказываю всеобщее презрение вам. Стыдно должно быть!» — кричит учительница из Ташкентской области.

Впрочем, звучат и редкие голоса в поддержку Сахарова: «Мы так все свои святыни можем вообще-то стереть. <…> Не надо шуметь. Это было бы и с Высоцким, если бы он сегодня здесь появился. Это люди, это совесть нашей нации», — говорит депутат, избранный Союзом дизайнеров СССР.

После окончания заседания Елена Боннэр ждет мужа у входа в Кремль. «Может, поедем домой? Я что-нибудь сварганю, — предлагает она. — И вообще, можешь не ходить на вечернее заседание». Он возражает: «А что я такого сделал? Я украл что-нибудь?» И уверенно заявляет, что обязательно пойдет на съезд вечером. Тогда они идут вдвоем обедать в гостиницу «Россия». Остальные депутаты шарахаются от них, как от чумы. Позже он скажет: «Я чувствовал себя морально совершенно неуязвимым».

Депутат Бурбулис в это время находится в своем номере в гостинице «Москва» — встречается с группой избирателей из Свердловска. Но в номере, конечно, включен телевизор. Он видит обструкцию, которой подвергли Сахарова, извиняется перед земляками, выбегает из отеля и через Красную площадь несется в Кремль. Заседание уже закончилось, депутаты расходятся, и, когда Бурбулис достигает Спасских ворот, он видит идущих ему навстречу Сахарова и Боннэр. Бурбулис бросается к Сахарову со словами: «Андрей Дмитриевич, дорогой, пожалуйста, извините нас, извините их, во-первых, что такое произошло…» Сахаров очень добродушно отвечает: «Ну что вы, я на них не обижаюсь, они же не виноваты в том, что у них такие чувства. Они же не понимают».

Вечером в номере у Бурбулиса раздается телефонный звонок. Это незнакомая ему женщина из Свердловска, она представляется Людмилой Васильевной. Говорит, что не может уснуть, и просит записать стихотворение, которое она только что сочинила, и на следующий день отдать его Сахарову. Бурбулис смотрит на часы — в Москве 11, значит, в Свердловске уже час ночи: «Диктуйте».

Людмила Васильевна читает:

Солдат России, человек, сынок!

Отмой глаза от злой афганской пыли.

Ты ад прошел, тебя лишили ног.

Но главное — бесстыдно ослепили.

И вот с друзьями вы пришли на съезд,

Где, как злые дети, оплевали

Того, кто добровольно принял крест,

Чтоб вас на той войне не убивали.

Для Сахарова это только начало — с этого момента он начинает получать огромное количество писем: «Большей частью ругательные…» — с иронией констатирует он.