Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз

Двое перед пустым залом

Елена Боннэр смотрит последнее заседание съезда дома, по телевизору, вместе с фотографом Юрием Ростом. Оба курят — она прямо перед телевизором, он на балконе.

«Ты не мог бы встретить Андрюшу? Что-то я себя неважно чувствую», — просит Боннэр, когда съезд закрывается. Фотограф едет на Красную площадь, ждет там, прямо около храма Василия Блаженного, несколько часов. Мимо него проходят депутаты, но Сахарова среди них нет. Он начинает всерьез беспокоиться, когда вдруг, значительно позже всех, появляется академик.

Он не рассказывает Росту, почему задержался, но спустя годы об этом ему расскажет Горбачёв.

После закрытия съезда генсек долго сидит у себя в кремлевском кабинете и работает. Когда уже он собирается ехать домой, в приемной ему говорят: «Михаил Сергеевич, а вас там ждут». — «Кто ждет?» — «Сахаров». — «А почему вы не доложили?» — «Ну мы ему сказали, он говорит: ладно, пусть он закончит, я потом».

Горбачёв возвращается в зал заседаний и видит там, в уголке сцены, около занавеса, Сахарова. Помощники генсека дали ему чаю — и он ждет.

— Андрей Дмитриевич, вы что, тут ночевать решили? — удивляется Горбачёв.

— Нет, мне надо с вами встретиться, очень серьезный у меня разговор к вам.

Горбачёв берет себе стул и садится рядом с ним. И вот они вдвоем на сцене, перед ними — огромный, темный пустой зал Кремлевского дворца.

— Ну как у вас впечатления от съезда? — спрашивает генсек.

Сахаров, по воспоминаниям Горбачёва, отвечает так:

— Да вот видите, какой зал, такой консервативный…

— Да, — соглашается генсек, — но представьте себе, это же первый такой у нас съезд, Андрей Дмитриевич, и такое происходит на глазах у всей страны, у всего мира! Вообще невероятно же, мы вовлечены с вами, мы еще не понимаем, что происходит…

— Я боюсь, как бы эти консерваторы… — аккуратно подбирает слова академик. — Видно, их не устраивает, что на съезде происходит и как происходит. Они могут вас заставить, так сказать, отступить от своей линии.

— Окажись вы на моем месте, вы бы занимались тем, что надо управлять залом, всем этим процессом надо управлять.

— Я о другом, — объясняет Сахаров. — Вот говорят, что у правых там есть какие-то компрометирующие вас данные, что они могут воспользоваться, чтобы изменить ход съезда.

— Ну тогда, — говорит Горбачёв, — Андрей Дмитриевич, идите спите спокойно. Я взяток не брал никогда, и я уверен, что не возьму.

«И расстались мы по-хорошему» — так будет описывать этот разговор много лет спустя Горбачёв.

Рост по пути домой тоже расспрашивает Сахарова о его впечатлениях: «У нашего умного руководителя очень трудная ситуация. И она не стала после съезда прозрачной, безоблачной. Это одна сторона опасности. Другая заключается в самой сохранившейся политической системе, допускающей столь огромную персональную власть, — оценивает академик Горбачёва. — Вообще я должен сказать, что он показал себя как очень хороший дирижер собрания. В какой-то мере он добился желательных ему результатов голосования».

Но самым главным Сахаров считает «пробуждение политического чувства миллионов людей»: «Выяснилось, что народ вовсе не пассивен внутренне. У него просто не было поля приложения своих сил. А когда такое поле появилось, то и возникла реальная политическая активность».

Спустя годы почти все участники того съезда будут согласны с этой оценкой. «13 дней съезда изменили страну, — уверен депутат Станкевич. — Начинала смотреть его одна страна, а закончила — уже совсем другая».